Часть 1
23 декабря 2022 г., 14:31
Уже целый год люди проклинают Академию Сумеру.
Уже целый год идет гражданская война в Инадзуме1.
Уже целый год модернизируется и улучшается Инадзума2.
Уже целый год Земля существует в двух реальностях.
***
Кадзуха бежал под дождем. Во внутреннем кармане его огромного плаща лежал хлеб, какая-то крупа, две бутылки с водой. Улицы вокруг пугающе пусты, но лучше уж так, чем наблюдать за дракой между солдатами сегуната и какой-нибудь из существующих группировок. Ни к одной из них Каэдехара не принадлежал, чему был безусловно рад. Ему бы просто выжить в этом сошедшем с ума мире. Нельзя, правда, сказать, что до этого все было хорошо, но горы трупов хотя бы не лежали на дорогах. Тирания Сегуна Райден рано или поздно должна была закончиться, люди просто ждали подходящего момента. И как же он совпал с провалившимся экспериментом Академии! Примерно год назад Академия официально заявила о разработке чего-то… Да ладно, никто не понял, что они там наплели, будем честны. Говорили что-то об Акаше, о поддержке ее серверов, о ее новых возможностях, которые разрабатываются прямо сейчас, и о том, что скоро для большинства людей Акаша станет жизненно важной. Ничего конкретного, простой треп, казалось бы. Никто не знает что произошло тогда, год назад, в Сумеру. Однажды утром жители Мондштадта, Ли Юэ, Инадзумы, Фонтейна, Натлана и Снежной проснулись и осознали, что вся техника вышла из строя по неизвестным причинам, а в некоторых регионах начали появляться несвойственные природные аномалии. Вечный снег Снежной начал таять, и вместо буранов по поселениям прошелся сильнейший ливень, затопивший все, что только можно было, реки Мондштадта покрылись толстой коркой льда. Землетрясения, которых ранее не видал народ Ли Юэ, били все рекорды по своей силе, а Инадзуму настигла засуха, послужившая причиной многих лесных пожаров. На самом деле лучшего момента для революции не было. Потерявшая большую часть своей силы власть Инадзумы не казалась уже столь мощным противником, а уважение и любовь к сегуну среди народа пропали вовсе. Комиссия Тенрё же решала все проблемы с восставшей оппозицией с характерной ей твердостью и жестокостью. Покинуть Инадзуму было невозможно — об этом позаботилась комиссия Кандзе. Из Трикомиссии только одна перешла на сторону народа. К сожалению, это единственное, что могла сделать в этой ситуации комиссия Ясиро, не имевшая столь весомого голоса, как остальные две. Комиссия Ясиро и банда Аратаки, донимающая власть мелкими нарушениями порядка, были первые, кто открыто говорил тогда о необходимости перемен. Несколько позже к ним присоединились силы острова Ватацуми. Их действия были довольно радикальны, и люди доверяли им, вступая в ряды мятежников. Однако жестокость двух оставшихся комиссий не знала предела. Погибали члены оппозиции, их семьи, умирали простые люди, попавшие под горячую руку слуг сегуна. В одной из потасовок близ горящего леса Тиндзю Кадзуха потерял отца. Тот день навсегда остался в его памяти вместе с запахом горящего дерева и свежей крови. Кажется, они с отцом отправились в небольшую рощу рядом с лесом за хворостом. Аномальная жара днем сменялась ужасным морозом ночью, пережить который было просто невозможно без источника тепла. Единственное, что оставалось людям тогда, это костры, потому что электричество больше не поступало в дома, обогреватели и батареи не работали. Комиссия Тэнрё устроила засаду бунтовщикам, прослышав, что через лес Тиндзю планируется транспортировка провизии от Ясиро к представителям сопротивления Ватацуми. Кагехару, собирающего хворост, видимо, приняли за разведчика. Никому не было дела до действительности, все же, жестокость комиссии Тенрё не знает границ. Теперь Кадзуха часто корил себя за то, что предложил разделиться и поискать подходящие ветки в разных частях рощи. Быть может, тогда бы он смог защитить отца? Кто знает. Вспоминать об этом все равно до сих пор больно, и Кадзуха старается не вспоминать. Он бежал по пустой улице, улыбаясь широко-широко. Дождь радовал его сейчас, хотя и о ночном холоде после ливня ему известно. Дождь в Инадзуме стал настоящим праздником. Он смывал с дороги засохшие пятна крови и, кажется, чьей-то тошноты. Витающий запах озона в воздухе словно опьянял Кадзуху, и он всерьез боялся, как бы не упасть. Нет, он, наверно, успеет подняться, но все же очень сильно не хотелось бы сокращать расстояние между ним и тремя солдатами сегуна. Даже самому себе признаваться в том, что содержимое карманов ворованное, желания особого нет. От того богатея, что держал единственный оставшийся в Инадзуме магазин, все равно не убудет. «И не стыдно ему такие цены заламывать?» — думал Каэдехара, сбегая на мало кому известную тропку, ведущую за город. В конце концов, этот кусок хлеба во внутреннем кармане являлся вопросом жизни и смерти. Слишком уж многие погибали сейчас, не хватало позволить умереть еще большему количеству. За городом царила разруха. Маленькие, преимущественно, каменные дома располагались близко друг к другу. Это самая настоящая, разрушенная временем, природой и людьми, деревня. Пару раз оглядевшись и убедившись, что за ним никто не следует, Кадзуха вновь припустил во весь дух, пробегая узкие улочки и цепляясь за обвившие стены плющи. Грязь под ногами мерзко хлюпала, пачкая берцы и подолы плаща, но Каэдехара не замедлялся, ветром проносясь между пустых оконных проемов и пропадая в этом разрушенном лабиринте. Ах, как прекрасна была деревня Конда лет пятнадцать назад! Но, впрочем, что уж жалеть, время не вернуть. Наконец, добравшись до нужного дома, Кадзуха выдохнул. Если за ним и следили, то те солдаты точно теперь плутали среди обломков, а через минут десять, они оставят его поиски, промокнув до нитки. В их доме имелась дверь, что не могло не радовать, а дыры в стенах, которые должны быть окнами, наглухо забиты досками, не пропуская ни света, ни дождя, ни морозного ветра. Кадзухе нравилось, как было устроено их жилье. В занятом ими доме три комнаты, но жили они только в одной. Остальные две нужны для задержки тепла в помещении. Вместо дверей к дверным проемам были прибиты толстые плотные ткани, которые прекрасно справлялись со своей ролью, удерживая теплый воздух. Ну и красочность их тоже радовала глаз, разбавляя мрачную реальность. — Я вернулся. — негромко сказал Каэдехара, проходя в самую последнюю комнату и расслаблено вздыхая. — Я уже начала волноваться. Все хорошо? Ёимия как всегда чрезмерно волновалась за других, и Кадзуха бы обязательно сейчас прочитал ей лекцию, о том, что душевные переживания подрывают физическое состояние, но он слишком устал для этого, а поэтому он молча снял грязные ботинки, выставляя их в другую комнату, и повесил промокший плащ в угол комнаты, оставляя его просушиться. Он вовремя вспомнил о цели его «прогулки», доставая еду из карманов. — На два дня… — сказали они хором, только вот голос Ёимии звучит радостно, а в голосе Кадзухи слышится острое разочарование. Наганохара удивленно посмотрела на своего друга, не понимая причину его недовольства. — Все хорошо, просто я мог бы захватить побольше. Прости. Он действительно чувствовал себя виноватым, но, будучи давно знакомым с Ёимией, прекрасно знал, что она в любом случае благодарна ему. Тычок в бок вырвал его из самоуничижительных размышлений. Девушка выглядела недовольной, но отнюдь не им. — Прекрати разводить эту вот… — она пощелкала пальцами, жмурясь в попытках подобрать нужное слово. — Слякоть, да именно. Выше нос! И она, довольно щелкнув его по лбу и забирая продукты из рук Каэдехары, ушла вглубь комнаты, туда, куда не достает свет печи, находящейся напротив единственного заколоченного окна. — Здравствуй, Кадзуха. — проговорил сидящий на матрасе в темном углу комнаты Рюноске. — Здравствуйте, господин Наганохара. — юноша слегка улыбнулся, кланяясь. Отец Ёимии всегда жил с ними с самого начала войны в этом доме, да и дочь не оставила бы его в их старом жилище, находившемся неподалеку от одного из штаба сегуната. Кадзуха был только рад его обществу, человеком Рюноске был интересным, с широким кругозором и сногсшибательной наблюдательностью. Но, при всех его достоинствах, лишь одно напрягало в общении с ним. То была его глухота, не полная, конечно, но для того, чтобы донести до него свою мысль, приходилось нередко кричать. Хотя, впрочем, терпимо. И, на удивление, в нынешней ситуации разбирался Наганохара очень неплохо, получше многих, как говорится. Даже из каких-то соображений вышил на одежде Ёимии и Кадзухи символику мирных. Подобные нашивки были теперь почти у всех, кто хотел жить тихо и мирно, а дело было в том, что во многих потасовках и солдаты сегуната, и люди со стороны оппозиции внимательно смотрели на кого они лезут с кулаками. Зацепить мирных не хотелось, но стражи закона, конечно, меньше обращали внимания на подобные мелочи. Одной жизнью больше, одной меньше… В общем, символика могла защитить, но лишь изредка. Поэтому новое украшение на одежде друзья восприняли только лишь как жест заботы и любви. Пройдя чуть дальше в комнату и присев на старое одеяло, Каэдехара вздохнул с облегчением, бегать от сегуната несколько раз на неделе было весьма утомительно. Ёимия уже что-то варила в небольшом котелке, и запах еды разносился по всей комнате. Кадзуха прикрыл глаза, опираясь спиной о холодную стену. — Кстати, — вдруг заговорила Нагонахара, хотя, зная её болтливость, это было даже не «вдруг». — Дождь идти будет еще несколько дней, так что можно будет не экономить воду. Как смотрите на теплый, горячего не обещаю, душ? — Было бы здорово. Господин Нагонахара, думаю тоже не против. — вновь мягко улыбнулся Кадзуха. — Что? — подал голос заинтересованный беседой Рюноске. — Мы думаем о том, чтобы нагреть сегодня-завтра воду, пап! — громко крикнула Ёимия, не отрываясь от готовки. — Воду? А, простите, ребятки, понял. — грустно рассмеялся ей в ответ отец. — Помочь вам? — Да нет, сами справимся. Последишь за кашей? — Конечно. — Хорошо. — буркнула девушка себе под нос, поднимаясь с коленок и убирая остатки крупы в ящик, стоящий на печи. — Пойду тогда, гляну, сколько там набралось, если достаточно, то сегодня все будет. Закутавшись в висевшее на крючке пальто и сунув худые ноги в ботинки, похожие на обувь Кадзухи, она быстро вышла из комнаты. На самом деле одета она была довольно легко, и Каэдехара не впервые боялся, как бы она не заболела. «Стоило бы отдать ей новогодний подарок сейчас, а то подхватит что-нибудь…» — подумал Каэдехара, провожая ее взглядом. Огонь в печи подмигнул ему, будто бы соглашаясь. А ведь правда, близился Новый Год. За всем этим безумием, наверно, многие совсем позабыли о празднике. Тоска и болезненная грусть охватывала сердце юноши, когда он, пробегая по улицам, больше не видел украшенных дверей, висящих на них фонарей и оберегов. Понятно, что всем не до праздника, но осознание этого задевало за что-то живое-преживое глубоко внутри. Раздумывая об этом, Кадзуха завороженно смотрел на пляшущее пламя. Странное чувство сковало его. Казалось ему, будто он думает обо всем и вместе с тем вообще ни о чем не думает. По коже пробежали мурашки от этого ощущения, и Каэдехара вздрогнул. — Кадзуха! Кад-зу-ха! — настойчиво крикнула из первой комнаты Ёимия. — Пойдем, воды достаточно! Будто бы на автомате он поднялся со своего места, легким кивком ненадолго прощаясь с Рюноске, помешивающим кашу в котле. Накинув вновь плащ и быстро обуваясь, он выбежал к Нагонахаре, которая словно сияла от радости. Вот кто у них тут настоящий оптимист. — Я так боялась, что там даже бочки не наберется, представляешь, — защебетала девушка, только завидев Кадзуху. — а там все пять почти полные! Это мы одну или даже две можем перелить в домашние, и снова выставить!.. — Да, здорово. — чужая взбудораженность вызывала в нем неясное умиление. Как, оказывается, мало нужно человеку для счастья! Недалеко за их домом находилось небольшое строение, довольно непримечательное на первый взгляд. Это были остатки общественной бани, сохранилось буквально две комнаты, одной из которых осталось фурако, причем в очень хорошем состоянии. Сюда изредка захаживали жители соседних домов, но были они редкими гостями, потому что почему-то предпочитали не пересекаться ни с Нагонахарой, ни с Каэдехарой. И вот, получалось, что уцелевшая купальня была почти полностью в их распоряжении. Рядом со входом стояло пять довольно больших бочек, литров по двадцать, примерно. И, действительно, все они были переполнены, еще чуть-чуть, и вода бы перелилась за края. Предварительно распахнув двери, Ёимия схватила стоящую ближе остальных бочку и, отлив немного на землю, осторожно занесла её внутрь. Кадзуха, будто опомнившись, последовал ее примеру. Холодный пластик неприятно колол руки, и струи воды, затекающие в рукава, только усугубляли положение. Холодно и неудобно. — Так, — вздохнула девушка, отряхивая руки, после того как дело было кончено. — две остальные потом в дом занесем. Печку разжигаю я, выливаешь воду ты. Пойдем.***
Каэдехара вновь сидел на одеяле, поджав под себя ноги и глядя на огонь. Один только его вид согревал его в эти дождливые дни. Рюноске лежал в своем углу и, кажется, уже спал. Ему первому уступили место в купальне, сейчас же там находилась Ёма. Кадзуха же терпеливо дожидался своей очереди, раздумывая над чем-то. Погруженный в свои мысли он поднялся, подходя к висевшему над печью календарю и вычеркивая оттуда прошедший день. До Нового Года оставалось два дня. Всего лишь два несчастных дня. Как бы Каэдехара хотел, чтобы в течении них произошло хоть какое-то чудо! Хоть что-то… Конечно, он мечтал о прекращении войны, но в то же время прекрасно осознавал, что за один день измениться, увы, ничего не может. И это понимание душило, резало, терзало его душу. Скорбящее сердце его надрывалось каждый раз, когда он возвращался за едой в город, что был олицетворением хаоса и кошмарной людской жестокости. Где-то там, в центре, в своей роскошной резиденции сидела сегун Райден, будто бы и не замечая всего, что творилось в ее стране. Гнев пробирал юношу до самых кончиков пальцев, когда он думал о ней. Не ему судить, что хорошо, а что плохо, однако одно он знал точно — безразличие сегуната убивало каждого, кто попадался на его пути. — Каз? — вырвала его из размышлений вернувшаяся Ёимия. — Я подлила тебе там немного воды, можешь идти. — Спасибо. Кстати, — вспомнив о чем-то сказал он. — я хотел сделать подарок на праздник, но мне кажется, что лучше отдать его тебе сейчас. Он осторожно, стараясь не разбудить старшего, подошел к своему коробку, стоящему неподалеку от выделенного ему угла, и порывшись в нем, достал объемный сверток. Когда он обернулся, чтобы вручить его девушке, его встретили сверкающие любопытством глаза, и Кадзуха не смог вновь (какой раз за день?) улыбнуться девушке. — Возьми. С праздником?.. — он совершенно не знал, что ему следует сказать, впрочем, как всегда. Точнее, если быть откровенным, он знал, но волновался по поводу того, насколько его слова покажутся уместными. Поэтому предпочитал помалкивать большую часть времени. И Наганохара его прекрасно понимала с полуслова. С ней ему не приходилось пытаться как можно правильнее выражать свои мысли, она будто бы читала их и никогда не ошибалась в своих догадках. И сейчас тоже. Она с детским восторгом выхватила сверток, зная, что именно так и хотел ее друг, и разворачивая его. Обертка полетела куда-то на пол, а в тонких пальцах остался свитер с теплыми носками. Удивленно разглядывая свой подарок, она аккуратно положила его на свое одеяло. На секунду воцарившееся молчание заставило было Кадзуху напрячься, как вдруг его заключили в крепкие объятия, неожиданные, а потому особенно приятные. — Спасибо… Спасибо, Каз… Ей тоже нечего было сказать, и Каэдехара понял её сейчас так же, как и она всегда понимала его. Приятное тепло разливалось по телу, когда мысли наконец встают по местам, и ты понимаешь все-все. Эта душевная близость, которой так не хватало каждому жителю Инадзумы теперь, это ощущение откровенности между ними двумя… Пожалуй, прекраснее этого окрыляющего чувства были только влюбленность и любовь, которые Каэдехара никогда в жизни и не испытывал, а потому захлестнувшее его счастье было самым сильным и неподдельным. Как же приятно дарить подарки. — Твоя будущая девушка будет самой счастливой на свете… — шепнула Ёимия, смаргивая навернувшиеся на глаза слезинки. — Ладно, иди уже, мойся, а то воды не будет… Каэдехара только кивнул ей, отстраняясь. Сейчас не нужны лишние слова, взаимная тишина порой гораздо лучше помогает все понять, нежели пустые и не всегда полезные слова. Что же, пора и ему, впервые за несколько недель, ощутить горячую воду на коже.***
Тишину, окутавшую юношу, нарушал только тихий треск горящих в печке щепок. Этот звук уносил Каэдехару в далекое прошлое, заставляя вспоминать все то, что он так старательно предавал забвению. Похожий звук был слышен с утра до ночи, когда он жил с отцом в хлипком домишке на окраине города. Дровосеки нещадно вырубали леса, и этот звук летящих щепок и сломанных ветвей прочно засел в памяти мальчика. Похожий звук был, когда его мать вязала что-то, спицы цокали друг о друга, звеня и стуча. Похожий звук был в горящем лесу, когда деревья падали и ветки просто лопались под действием огня. Вода в фурако была достаточно горячей, чтобы Кадзуха мог окончательно расслабиться, закрывая глаза. На улице стучал по земле дождь, внутри бани светил одиноко единственный фонарь в углу, зато светил он настолько ярко, что будь Кадзуха мотыльком, то обязательно полетел бы на его свет. Тишина и спокойствие. Не нужно ни от кого убегать, никого бояться тоже не надо. Не надо думать о чем-то сложном, не надо беспокоиться и искать выхода. Можно просто побыть какое-то время ничем. То, что надо. Юноша погрузился еще глубже в воду, оставляя только голову, в попытке согреться полностью. Исходящий от фурако пар, впрочем, за почти час хорошо прогрел помещение, благодаря чему здесь больше не было такого морозного холодка, который бывает обычно в подвальных помещениях. Кадзухе хотелось раствориться в этом окутавшем его тепле. Он сделал глубокий вдох, чувствуя вкус пара. Ему казалось, будто бы ничто не способно его потревожить. Почти оглушительный внезапный грохот выбил Каэдехару из его транса, заставляя его сердце бешено заколотиться. Посреди царившей молчаливой безмятежности непонятный звук перепугал юношу до мурашек по коже, и он неосознанно вскочил со своего места, разбрызгивая воду и приготовившийся ко всему. Перед фурако лицом вниз лежал человек. Кадзуха застыл, разглядывая незнакомца. Белые одеяния, не похожие ни на одни из тех, которые видел Кадзуха, были украшены темно-лиловыми лентами и ярко-красными подвязками на рукавах. Слетевший с чужой головы платок, напоминающий чем-то тюль, скрывал под собой большую часть тела человека, а длинные, почти черные, как деготь, волосы рассыпались по полу паутиной. Отходя от потрясения, Каэдехара торопливо вылез из фурако, одеваясь и нервно пытаясь хоть что-то понять. Конечно, он ждал чуда, но в его понимание чуда явно не входил падающий черт пойми откуда человек. «Наверно, у меня галлюцинации, » — подумал он, оборачиваясь на неизвестного. — «Но почему… он никак не пропадает?..» Кадзуха сильно потер глаза, до той самой боли, когда перед тобой появляются белоснежные пятна, но лежащий не только не исчез, но и стал медленно, стеная от боли, подниматься. Некто оказался чуть ниже Кадзухи, однако пронзительный взгляд ярких серых глаз, который в первую секунду ужаснул и без того напряженного паренька своим нечитаемым холодом, заставлял Каэдехару будто бы съёжиться. Быстрым и, видимо, привычным движением накрыв голову темным платком, чужак тихо проговорил: — Приношу свои извинения. Ах, все в нем было странно! Голос совсем не подходил своему владельцу. Простая и мягкая его звучность никак не вязалась с несколько надменным выражением лица и величавой осанкой. Такие голоса были у мальчишек деревни Конда. Они раздавались отовсюду еще не так давно, казалось бы. Даже та самая юношеская насмешка, сквозящая во всей речи ребятни, была в голосе незнакомца. — Кто Вы? — предательская дрожь отчетливо сквозила в словах Кадзухи. — Как?.. — Не волнуйся. Я не причиню тебе вреда. — он усмехнулся, оглядываясь и садясь на небольшую скамейку, стоящую в углу. — Зови меня… Куникидзуши. Он был пугающе спокоен, сверля Кадзуху взглядом. Кровь гулко стучала в ушах, ладони, сжатые в кулаки, потели слишком быстро. — Кто Вы такой? Тонкие губы расплылись то ли в улыбке, то ли в усмешке, ломая маску безразличия, державшуюся до сих пор на чужом лице. — Мне очень жаль, — начал новый знакомый. — что я доставил неудобства и прямо сейчас заставляю нервничать. Еще раз прошу, успокойся. Я не враг, со мной драться не надо. Тебе ведь нужны объяснения, верно? Каэдехара неуверенно кивнул, не отводя глаз от сидящего перед ним. Он смотрел на юношу, как на ребенка, снисходительно, будто бы и жалея его. — Взгляни туда. — худая рука поднялась, указывая на потолок. Кадзуха задрал голову и остолбенел. Наверху была пустота. Нет, не просто потолок, как можно было бы подумать, а сияющая чернота, не имеющая ни конца, ни края. Липкий ужас закрылся в сердце Кадзухи, когда он завороженно всматривался вглубь ничего. Парень хотел что-то сказать, но все слова мигом покинули его, и он так и стоял с чуть приоткрытым ртом, глядя на потолок, а точнее его отсутствие. — Скоро эта дыра закроется, с крышей все будет в порядке. — немного помолчав, сказал Куникидзуши. — Это так называемый альтернативный тоннель. Он соединяет две реальности, как паутина между двумя ветвями дерева. Понимаешь? — Две реальности?.. — потеряно переспросил блондин. В ответ послышалось недовольное хмыканье, и Куникидзуши поднялся со своего места, поправляя платок и отряхивая с рукава какое-то мелкое пятнышко. — Как же сложно-то… — наконец вздохнул он, скрещивая руки на груди и наблюдая за недоумением Каэдехары. — Впрочем, я никуда не тороплюсь. Рассказать тебе интересную историю?
Примечания:
пиздец
