Рюкзак

У Олежи в рюкзаке мог спрятаться весь мир: там, зажимая влажные алые губы подкладки, прятался дипломатор; там таилась скорая помощь, выплевывая антибиотики и бинты без промедления; и там, измяв бока, в обнимку ворочались конспекты и весь Олежин третий курс. Без рюкзака увидеть его было событием. Порой казалось, что этот зеленый заплечный мешок с выцветвшей тканью был пришит к олежиной спине намертво, толстой хирургической нитью. Она растягивалась, когда Олежа снимал его и втягивалась обратно в спину, когда его перекидывали за вогнутые плечи. Однажды Олежа прибежал к Антону домой (как обычно, но этот раз был особенным). Заполошный, осоловелый, с торчащими вихрами на голове, его тугая грудь дрожала от рваного дыхания и бега. Антон тогда написал минута в минуту час ночи: «Брось все, сорвись, приедь. Все, — впрочем, как и всегда — плохо». Ждать долго не пришлось, да и не до этого было, когда собственное сознание рассыпается по полу и стены кренятся набок, предвещая рухнуть прямо на тебя. Температура жгла голову и кипятила кровь, подхваченная — и утаенная — болезнь тормошила ознобом. Антон не помнил уже, как Олежа к нему метнулся. Как за плечи уволок горящую тушу на кровать, как выдавил обреченное «вирусное» вместе с таблетками из острого блистера. Но помнил точно — разинутый рот рюкзака и выскочившую из недр темной ткани скорую помощь. Почему-то без колес. Билось сердце — ощущалось почти фантомно. Чужие холодные пальцы скомкано, вздрагивая прижимались к его запястью, пытаясь нащупать пульс, поймать биение. Аномально ледяные, неприятно шершавые — растемпературенная кожа прикосновения чувствовала слишком живо и концентрированно. Олежа это знал. Смотрел так, будто все знал. Знал, что Антон не сказал бы, что заболел, если бы в лихорадке не написал. Знал, что у Антона аллергия на компонент в составе лекарства и подготовил противоаллергенное — было, проходили. Знал, что когда Антон сводил брови к переносице — температура падала и лекарство делало свое дело. Знал пароль от его смартфона и что написать преподавателям на ближайшие дня четыре. У Олежи было все под контролем — так казалось, в это хотелось верить. Голова у Олежи была такой же тяжёлой и набитой, как и его рюкзак — все только по делу, самое необходимое, используемое на постоянной основе. Однако иногда он вытягивал из боковых карманов наспех спрятанные фантики или нетронутые конфеты. Протягивал изогнутым жестом и порой даже не смотрел — а зачем? В голове у Олежи тоже, наверное, были фантики. И конфеты. Карминно-красные внутренности дипломатора выплюнулись рюкзаком как-то хамовато и капризно. Рюкзак скривился и застегнулся самодовольно — Олежа положил его моховым боком на кровать и энергично встряхнул героя за плечи. Критически очертил глазами, похлопал пожеванную спину, посмотрел на Антона — Антон глядел на маленький и узкий рюкзак, на толстый, грузный плащ. Не понимал, как так получается. Олежа как-то криво улыбнулся. Олежин рюкзак дипломатора не любил. Комкал его, кусал, а иногда — вцепившись зубастой застежкой-молнией в локоть рукава — не желал отдавать. Антон устало осматривал плащ, дергал испытывающе за шею-лацканы и отдавал Олеже в холодные и шершавые руки. Олежа его — дипломатора — наверное, тоже не любил — супил нос и резковатыми движениями выглаживал складки и неровности утюгом. И вздыхал судорожно, и вогнутые плечи поднимал в предверии митингов — о чем-то это говорило. Антон старался не обращать внимание на детали: ставил их на самую высокую полку, прятал под диван и случайно ронял из окна. Олежа не обижался. Иногда Антон заглядывал к Олеже сам. Коменда — кажется, Марина Степановна — сперва смотрела скептически и первый раз в общежитие не пустила. Второй — только с Олежей «под руку». На третий разговорились и на четвертый пропустили без вопросов, даже без Олежи. В тот день они столкнулись в коридоре и олежин рюкзак резво выпрыгнул из рук Антону под ноги, облизывая тетрадками обувь, вывалив папку. Олежа поспешил извиниться: исступлённо опустил взгляд, выставил руки вперед — ловил. Рюкзак брыкался, толкался, отказывался возвращаться и тянулся к Антону бумажками, карандашами и фантиками. Антон опустился на колени, помогая Олеже его удержать — рюкзак обмяк в руках тут же, унялся. А потом вывалилось что-то еще. Это что-то Олежа резво спрятал — прямо в рюкзак, на самое дно, зарычала застежка-молния и рюкзак засопел шелестом ткани, возвращаясь на руки хозяина и прикрывая спину. Тогда Антон остался на месте — даже когда рюкзак вильнул на углу и поспешно ушел вместе с Олежей, который так ничего и не сказал. Рассмотреть это что-то получилось однажды — Олежа доверился всего на мгновение и вручил рюкзак Антону «подержать», пока из рук птицами разлетались листы конспектов. Рюкзак задремал на антоновых руках почти сразу, размеренно дыша с ним в унисон и широко раскрыв черную пасть — «смотри». И Антон смотрел — на потёртого Шишкина, разобранную на техосмотр скорую помощь, куски дипломатора. Это казалось преступлением. Рассматривать внутренности рюкзака было неправильно и самую малость интересно — наверное потому, что копаться в чужих вещах было неприлично. Или потому, что термин «внутренности» звучал неподходяще для сумки из полиэстера. В то же мгновение рюкзак тявкнул пеналом от удивления, когда Олежа его вдруг вытянул из рук и прижал к себе — немного напуганно, немного сердито, немного разочарованно. Посмотрел на рюкзак укоризненно, почти ругаясь и поднял на Антона нечитаемый взгляд, двинув треугольные плечи и стянув губы. Антону сделалось стыдно. Он едва мог описать то самое, что успел увидеть. Оно, почему-то, выглядело очень инородным и совсем нездешним. Олежа всегда убирал в рюкзак все, что нужно и без чего совсем не обойтись, скурпулезно складывал тетрадку к тетрадке, а дипломатора — в скорую. Там могли бы прятаться преступники — возможно, даже они с Олежей — настолько он был вместительным. А ещё, как оказалось, он прятал там свои разлитые чувства. Антону он их никогда не показывал — прикрывал полупрозрачной ладонью, распихивая по карманам и опуская на самое дно.