~
8 декабря 2022 г., 12:37
Снегопад казался Изуку не таким уже и сильным, когда он выходил из пекарни всего каких-то полчаса назад. Да и снующих туда-сюда людей на улице было немало. Многие магазины сегодня закрылись раньше положенного из-за новостей про грядущую бурю, но уличные фонари и рождественские гирлянды, которыми были украшены деревья во всём квартале, радостно освещали улицу, и атмосферой стихийного бедствия как-то даже и не пахло.
У Изуку просто в голове не укладывалось, как за такой короткий промежуток времени уютная рождественская погода могла превратиться в самый настоящий апокалипсис.
На пустующей автобусной остановке, куда явно не собирались ехать никакие автобусы в ближайшие часов так десять, стало темно и даже как-то жутко, поэтому Изуку, закрывая лицо от режущих кожу порывов снега, поковылял сквозь невысокие сугробы (и когда их только успело намести?) на свет фонаря, который освещал ближайшую парковку. Он и одет-то был не особо тепло, ведь когда он выходил из дома, погода была вполне приятной по зимним меркам, и Изуку был уверен, что успеет вернуться домой до страшной снежной бури, про которую уже второй день рьяно кричали все новостные каналы.
И он бы успел, если бы не пришлось помочь той женщине с тремя маленькими детьми, но у Изуку не было других вариантов, он бы корил себя всю оставшуюся жизнь, если бы просто прошёл мимо. Его друзья частенько повторяли ему, что его доброта однажды доведёт его до могилы, и, кажется, этот момент наконец настал. В машине, куда он помог загрузиться женщине с детишками, и так было людей под завязку, и водитель долго извинялся за то, что они не могут взять его с собой, и даже говорил что-то о том, что в багажнике полно свободного места. Изуку так и не понял, шутка это была или нет, но на всякий случай засмеялся, качая головой, и заверил, что с ним всё будет в порядке. И вот, стоя под фонарём в лютый мороз в осенней куртке и кроссовках, когда из-за погоды перестали ходить и автобусы, и поезда, мысль про тёплый багажник уже не казалась такой смешной.
Дрожащими пальцами он с третьей попытки разблокировал экран телефона и зашёл в приложение по вызову службы такси. «Сервис временно недоступен в вашем регионе», — высветилось ему вполне логичное, но от этого не менее жестокое уведомление. Он проверил ещё одно приложение — результат был тот же.
Из-за уплотняющейся снежной завесы свет фонаря над головой у Изуку становился всё тускней, хотя он стоял прямо под ним. Он с ужасом осознал, что свет от другого фонаря, стоявшего с противоположной стороны парковки всего в паре десятков метров, пропал из виду совсем.
Просить помощи у друзей был не вариант. Единственным из его друзей, у кого была машина, был Шото, но он жил на противоположном конце города, а преодолевать такое расстояние на машине было бы самоубийством в эту погоду. Поэтому Изуку не собирался даже сообщать ему о своей ситуации, так как он слишком хорошо знал своего друга — Шото бросит всё и помчится ему на помощь, несмотря на гололёд на дорогах и почти нулевую видимость из-за снегопада. Изуку лучше замёрзнет тут насмерть, чем будет подвергать друга такой опасности. И некому будет даже отпустить очередную шутку (на этот раз в последний раз) про его летальную для него самого доброту.
«Если б он хотя бы не жил так далеко…» — думал Изуку, словно в оправдание самому себе.
Он потоптался на месте, но это не помогло ему снова почувствовать онемевшие пальцы ног. Ветер задувал снег за ворот куртки, и пробиравшая тело мелкая дрожь становилась всё крупнее. Изуку лихорадочно перебирал в голове оставшиеся варианты, хотя зловещие завывания метели мешали ему сосредоточиться. Транспорт не работал, такси тоже, телефон вот-вот разрядится, все заведения вокруг закрыты, видимость ужасная.
Оставалась одна последняя соломинка, за которую Изуку мог ухватиться, и эта мысль вызывала дрожь в конечностях, никак не связанную с морозом.
Единственным знакомым, который жил неподалёку, и к которому теоретически можно было бы обратиться за помощью, был его бывший парень.
Мысль о том, чтобы просто взять и позвонить Каччану, с которым они не общались вот уже почти два года, казалась Изуку безумной даже в таких обстоятельствах. Но он представил, что будет с его мамой, когда завтра из сугроба выкопают окоченевшее тело её сына, с пальцем, зависшим над кнопкой вызова на телефоне. И на его могиле напишут что-то типа: «Трагически погиб от обморожения, но не нарушил кодекс гордости и не выставил себя последним трусом, позвонив бывшему. Воистину смерть героя!».
«Нет, о Боже мой, я не претендую на премию Дарвина, — думал Изуку, плохо слушающимися пальцами заходя в «Контакты», и листая до нужного номера, — но что, если его нет дома? Или, что ещё хуже, если он дома не один, а тут я напрашиваюсь в гости со своей отмёрзшей задницей?..»
Других вариантов всё равно не было, поэтому он нажал кнопку вызова и приложил телефон к онемевшему от мороза уху.
«Он и номер-то мой уже небось удалил давно», — подумал он, слушая гудки в трубке.
Однако на третьем гудке на том конце раздалось удивлённое: «Изуку?!», и, несмотря на сковавший всё тело адский мороз, на какую-то короткую секунду Изуку стало жарко.
Он так давно не слышал голос Каччана.
— Ээ… Каччан, привет, — конечно же, он совсем не подумал, что именно он будет говорить, но вполне ожидал, что его лепет будет звучать немного глупо, — прости, что так внезапно... А ты… ты сейчас дома?
— Что? Да, я дома. Тебя так хреново слышно, ты хоть не на улице, я надеюсь?
Изуку тоже довольно плохо слышал Каччана, но даже такого качества связи хватало, чтобы уловить все его интонации и максимально точно представить себе, какое у него было выражение лица в этот момент, так явно, словно они говорили по видеосвязи.
Он слишком хорошо знал этот удивлённый и слегка раздражённый тон, знал, как Каччан всегда сводил в такие моменты брови на переносице, опуская при этом одну бровь немного ниже, чем другую.
Его даже слегка удивило то, насколько ярко память сохранила эти образы.
— Да, я… Ты сейчас скажешь, что я идиот, но так вышло, что я на улице, и я не могу попасть дом…
— ЧТО?! — Изуку поморщился от громкого звука в трубке, но не стал убирать телефон, чтобы не подвергать замёрзшее ухо контакту с воздухом лишний раз, — с хрена ли ты там делаешь, там же пиздец полнейший?!
— Так вышло, Каччан, и я сейчас возле твоего дома, поэтому…
— Ну ты и идиот! — Каччан снова не дал ему договорить, — у меня слов нет, вот балда, вот же… Все люди как люди дома сидят у обогревателей, а этот… Говори, где ты именно находишься, тупица.
Изуку вполне ожидал поток проклятий, который на него обрушится, поэтому вовсе не смутился от выпадов Каччана, особенно сейчас, когда заветное спасение замаячило на горизонте.
— Я совсем рядом, буквально через квартал, на парковке возле супермаркета, рядом с той пекарней…
— Я понял. Значит так, слушай сюда. Иди к моему дому, а я пойду тебе навстречу. Иди вдоль шоссе, а не через двор, чтоб мы не разминулись.
А вот теперь Изуку стало неловко.
— Тебе необязательно идти мне навстречу, тут совсем рядом, поэтому я…
— Так, я не собираюсь завтра откапывать твой труп из сугроба у себя во дворе, так что заткнись и делай как я говорю. Ты хоть тепло одет, дебила ты кусок?
— Ээ.. — Изуку прикоснулся к своему отмёрзшему уху занемевшими пальцами, — когда я выходил из дома, было не очень холодно, поэтому…
— ВСЁ С ТОБОЙ ЯСНО, ПРИДУРОК! — в ухе снова резануло от количества децибел, — дуй к моему дому, быстро.
В трубке раздались короткие гудки, и Изуку покорно последовал полученным инструкциям, разворачиваясь в нужном направлении и начиная шагать к дому Каччана настолько быстро, насколько ему позволяла сбивающая с ног метель. Он подумал, что неплохо было бы включить фонарик на телефоне, но решил не тратить зарядку. В конце концов, дорогу к этому дому он мог пройти даже с закрытыми глазами. Сколько раз он ходил по ней от автобусной остановки к Каччану домой или в супермаркет вместе с Каччаном, хоть это и было уже, казалось, бесконечно давно.
Ветер, как назло, был вовсе не попутным и нещадно задувал снегом в лицо, и в какой-то момент Изуку уже начал беспокоиться, что в ближайшем сугробе его путь всё-таки оборвётся, но тут он увидел едва различимое пляшущее пятно света во мраке среди вихрей снега.
Фонарик!
— Каччан! — Изуку не сдержал восторг в голосе. Как бы он ни волновался из-за предстоящей встречи с бывшим возлюбленным, счастье от того, что сейчас он увидит живого человека в этом гигантском снежном гробу, было всё же сильнее.
— Хорошо хоть голос подал, не видно вообще ни черта, — раздалось из-за стены снега, а через секунду перед глазами нарисовался тёмный силуэт, который ещё через секунду превратился в Каччана.
Изуку едва не прослезился.
— Каччан, спасибо тебе.
— Так и знал, что ты без шапки, придурок, — ответил Каччан, и в этот момент Изуку заметил, что у него в руках было что-то ещё помимо фонарика — тёплая шапка. Каччан сунул фонарик в карман и напялил шапку на голову Изуку, не особо стараясь придать деликатности своим движениям.
— Тут же совсем близко, необязательно было приносить шапку… — пробормотал Изуку, хотя его уши явно были благодарны окутавшему их теплу.
— «Совсем близко», — передразнил Каччан, — вполне достаточно, чтобы превратиться в ледяную глыбу в форме безмозглого идиота. Я и перчатки тебе принёс.
Он порылся в карманах, достал пару перчаток и протянул их Изуку. Тот взял перчатки и предпринял попытку их надеть, однако понял, что руки отмёрзли до такой степени, что неспособны провести настолько сложную манипуляцию, как вдевание пальцев в тонкие отверстия. Каччан, видимо, понял его проблему, поскольку выхватил перчатки у него из рук с громким «Тц!» и сам напялил их ему на руки.
Изуку смог прошептать лишь слабое «спасибо».
— Дай сюда руку, а то потеряешься или шлёпнешься где-нибудь на льду, и пошли домой.
«Пошли домой», прозвучавшее из уст Каччана, невольно вызвало какую-то далёкую грусть.
Остаток пути они преодолели молча. Каччан оказался прав: если б Изуку провёл на улице без шапки и перчаток ещё хотя бы минуту, ему пришлось бы ампутировать уши и пальцы.
Но больше всего грела рука Каччана в его руке.
«Так, главное не впадать в ностальгию», — напоминал себе Изуку. Он достаточно натерпелся от погоды сегодня, не хватало ему ещё душевных страданий.
Но как только он переступил порог квартиры Каччана, он понял, на что себя обрёк. Знакомый до боли запах лаванды, текстиля и древесины, такой привычный и такой далёкий, ударил по рецепторам, поворачивая время вспять. С губ Изуку чуть было не сорвалось «Я дома», но он, конечно же, промолчал.
Как тут не впасть в ностальгию, когда в этой квартире каждый квадратный сантиметр насквозь пропитан воспоминаниями (и не всегда приличными).
У Изуку даже слегка закружилась голова, но он убедил себя, что это от резкого перепада температуры.
В квартире было тепло, но всё же недостаточно тепло после странствий по аномальному морозу, и он слегка поёжился, думая о том, что неплохо было бы прибавить ещё несколько градусов к температуре.
— Ну чего ты застрял на месте как дохлый мамонт? — голос Каччана вернул его в чувство, — снимай свои летние тапки и иди на кухню, а я включу обогреватель и принесу тебе тёплый шмот.
— Спасибо, — снова сказал Изуку, хоть этого «спасибо» было и недостаточно, чтобы выразить всю благодарность, которую он чувствовал. Каччана даже не приходилось ни о чём просить, он читал мысли с идеальной точностью.
Сняв рюкзак и повесив куртку на вешалку у двери, Изуку последовал привычной дорогой на кухню. Было немного странно вновь оказаться здесь спустя столько времени. За два года здесь совсем ничего не поменялось вплоть до самых маленьких деталей. Всё те же перевёрнутые две чашки на сушилке (Изуку всегда пил из той, у которой отбит кусочек ручки, так как он сам её когда-то покалечил, уронив спросонья. Каччан хотел выбросить, но Изуку не позволил), всё та же старая кофеварка, которую Каччан всё грозился заменить, но, видимо, руки не дошли и по сей день, всё та же наклейка с черепом на холодильнике и открывашка для пива на магните.
Глядя на все эти мелочи из прошлой жизни, Изуку позволил себе совсем немного окунуться в воспоминания и прокрутить в голове бесчисленные сцены с этой кухни, которых бы хватило на целый кинофильм. Приготовленные Каччаном ароматные завтраки, неуклюжие попытки Изуку сделать хотя бы яичницу, которые под чутким руководством Каччана в итоге всё же увенчались успехом, долгие вечера с пивом или текилой в приглушённом освещении светодиодных ламп над плитой, поцелуи с привкусом кофе.
Изуку решил, что Каччан простит ему эту маленькую вольность, и включил светодиодную подсветку, выключив верхний свет. Кухня погрузилась в приятный полумрак, и даже показалось, что стало немного теплее.
Но это была лишь иллюзия, так как пробегающая по телу дрожь всё ещё никуда не делась, и хоть тепло и возвращалось потихоньку в отмёрзшие конечности, происходило это очень медленно.
— На, надень, — раздался голос у двери, и Изуку повернулся на звук, увидев, что Каччан вернулся со свитером и флисовой кофтой на молнии в руках.
— Ты просто спаситель, — сказал Изуку почти что с благоговением, принимая тёплые вещи из рук Каччана.
— И куда ты собирался идти в таком виде, на пляж? — проворчал Каччан, с презрением оглядывая совсем не зимний свитшот Изуку, поверх которого тот старательно напялил принесённый ему свитер, а затем и кофту.
Изуку уже собирался было снова пробормотать какое-то оправдание, но его прервал недовольный вздох Каччана, осуждающий взгляд которого теперь был направлен на ноги Изуку. Стало понятно, в чём дело, когда Каччан покинул кухню и вернулся на этот раз с парой тёплых носков в руке.
— Свои снимай и вешай на батарею, — раздал он очередную инструкцию, — у тебя температуры нет?
— Не знаю, я пока что…
Но договорить ему было не суждено, так как Каччан переступил все возможные границы, подойдя к Изуку вплотную и прижавшись губами к его лбу.
Изуку так и замер на месте с одним носком в руке и с широко распахнутыми от изумления глазами. Сердце застучало как бешеное, но Каччан спокойно отстранился и с абсолютно ровным выражением лица изрёк:
— Не, температуры вроде нет.
«Господи, ну кто так проверяет температуру?! Мог бы просто руку приложить!» — в панике подумал Изуку.
Каччан, похоже, был не в курсе того душевного переворота, который он вызвал своим внезапным жестом, так как он просто повернулся к Изуку спиной и направился к кухонным шкафчикам.
— Что тебе сделать горячего, чай? Или могу сварить глинтвейн, у меня есть вино.
От мысли о горячем вине у Изуку чуть было не выступили слёзы радости на глазах.
— Глинтвейн было бы замечательно! Хотя…
Тут он задумался. Каччан никогда не хранил дома вино. По крайней мере, когда они ещё встречались, у него были кое-какие запасы крепкого алкоголя в баре, но вино они с Изуку покупали лишь иногда по праздникам.
Раз у Каччана есть дома вино, значит, есть с кем его пить.
Где-то внутри под желудком кольнуло острой иголкой, и Изуку зажмурил глаза, чтобы как-то отогнать непрошенные мысли.
Ну конечно, прошло уже почти два года, было бы странно полагать, что Каччан никого не нашёл за это время. Между ними уже ничего не было и не будет, но почему так мерзко было от мысли о том, что Каччан с кем-то другим теперь создаёт воспоминания на этой кухне? С кем-то другим готовит завтрак и, возможно, кто-то другой теперь пьёт из кружки Изуку с надломленной ручкой?
— Не надо глинтвейн. Лучше чай.
Каччан замер с бутылкой вина в руке, которую только что извлёк из холодильника.
— Ты совсем себе мозги отморозил? Ты ж только что хотел.
— Я подумал… — Изуку натянул улыбку, — вдруг ты хранишь вино для особого случая…
Было страшно, что Каччан сейчас подтвердит его подозрения, но, с другой стороны, лучше уже поскорей узнать правду и не тешить себя глупыми ностальгическими мыслями. Господи, он ещё и романтическую подсветку зачем-то включил, как они делали когда-то в их лучшие времена, вот дурак.
Каччан лишь презрительно хмыкнул в ответ и достал штопор из выдвижного ящика, открывая бутылку вопреки пожеланиям, высказанным Изуку.
— Вот сейчас как раз тот самый особый случай — есть риск, что некий придурок сдохнет от обморожения прямо в моей квартире, а мне бы хотелось этого избежать. Сядь уже, не стой как столб.
— Ахаха, — Изуку выдавил что-то слабо похожее на смех, опускаясь на один из стульев.
Не подтвердил, но и не опроверг.
«Так, это вообще не моё дело, с кем, как и когда он собирался пить это вино, опять я не о том думаю», — сказал себе Изуку, потирая уже почти согревшиеся пальцы.
— Есть хочешь? — спросил Каччан, выливая вино в кастрюлю и включая плиту.
— Да нет, не особо…
Изуку попытался вспомнить, когда в последний раз ел, и оказалось, что довольно давно, ещё до начала апокалипсиса, но ему не хотелось напрягать Каччана ещё и этим. Ему уже и так было неловко от всего того сервиса, который он получал.
Каччан отвернулся от плиты и сложил руки на груди, упёршись в Изуку строгим взглядом.
— Изуку, твою ж мать!
— Что?.. — отозвался тот почти что виновато, хотя он уже понимал, что попытка провести Каччана была глупой затеей.
— Знаю я твой этот тон и это твоё «Да нет, не особо». В переводе на нормальный человеческий значит: «Да, я сейчас ласты склею от голода, но ни за что в этом не признаюсь, потому что я балбес», так ведь?
— Твои навыки перевода как всегда безупречны, но я правда…
— Я вчера готовил карри, могу разогреть, или могу сварить что-то по-быстрому, удон, например, — сказал Каччан, разглядывая содержимое кухонного шкафчика и полностью игнорируя смущённый лепет Изуку.
Сопротивление было бесполезно, это Изуку уже понял, поэтому решил хотя бы выбрать то, на что у Каччана уйдёт меньше усилий.
— Пусть будет карри, — ответил он тихо, вновь невольно задаваясь вопросом, не предназначался ли этот карри кому-то другому.
«Не моё дело», — напомнил он себе.
Поставив тарелку с карри в микроволновку, Каччан вернулся к нарезанию апельсинов для глинтвейна. Изуку вновь ощутил болезненное дежавю. Всё, как раньше: Каччан что-то готовит, Изуку за столом ждёт свои лакомства, вот только раньше всё это сопровождалось смехом, бодрыми рассказами Изуку о каких-то дурацких случаях, которые с ним приключились, и постоянными подколами Каччана в его адрес. Сейчас же в кухне была тишина, нарушаемая лишь тихим стуком ножа, шумом микроволновки и завыванием снежной бури за окном.
Звонким «Динь!» микроволновка огласила о том, что карри был разогрет до нужной температуры, и Каччан поставил тарелку с блюдом на стол перед Изуку.
Аромат приготовленного Каччаном деликатеса проник, казалось, в самые глубокие клеточки организма. Изуку и раньше-то не особо отличался кулинарными талантами, но в последнее время всё, на что ему хватало сил, — это залить кипятком рамен быстрого приготовления, поэтому вид и запах стоящего перед ним блюда пробудил в нём лирические чувства.
— Я так соскучился по твоей еде, Каччан, — сказал он в порыве эмоций, и только потом понял, насколько неуместной была эта фраза. Слишком… личной.
Каччан, который в этот момент засыпал корицу в кастрюлю с греющимся вином, замер на секунду, но тут же возобновил свои действия. Он ничего не ответил, и Изуку подумал, что, может, это и к лучшему.
Однако спустя несколько минут, когда он блаженно уплетал за обе щёки божественный на вкус карри, Каччан слегка повернул голову в его сторону и тихо бросил через плечо:
— Не остро?
Непрошенное тепло разлилось в груди Изуку вместе с уже ставшей привычной за этот вечер ностальгической печалью.
В их хорошие времена, до того, как всё пошло под откос, Каччан, питавший особую страсть к острым блюдам, хоть и постоянно поддразнивал Изуку насчёт еды, говоря, что он «слабак» и «неженка», и «жрёт пресное говно», но всё равно, когда готовил для него, старался класть поменьше специй, и для Изуку это было до ужаса милым проявлением любви. Те блюда, которые готовил Каччан для себя, есть было практически невозможно, так как существовала реальная опасность сжечь себе всю нижнюю часть лица и желудок, но со временем Изуку смог привыкнуть даже к такому уровню остроты, и позже, уже после того, как они расстались, он замечал за собой, что сам стал сыпать больше перца в свои блюда, и в ресторанах заказывал более острую еду. Словно пытался вновь ощутить вкус «как у Каччана».
— Нет-нет, не остро, в самый раз.
Это было так чутко со стороны Каччана поинтересоваться о его ощущениях, даже не отпустив при этом ни одной саркастической ремарки, что у Изуку защемило где-то под рёбрами. В который раз за сегодня.
— Вроде готово, — пробормотал Каччан себе под нос, пробуя из ложки дымящийся на плите глинтвейн, — будешь пить из своей кружки, которую ты когда-то расфигачил?
Изуку засмеялся.
— Ты же так хотел её выбросить, почему она всё ещё здесь? — задал он вопрос, который его немного беспокоил. После их расставания у Каччана не было ни одной причины хранить покалеченную кружку, против избавления от которой выступал только Изуку.
Каччан разливал глинтвейн по кружкам молча, и Изуку уж было подумал, что его вопрос останется без ответа, но в итоге Каччан пробормотал едва слышно:
— Да хз, не мешает она мне…
Прозвучало это так, словно он говорил это скорее самому себе.
Запах горячего вина и пряностей приятно окутал рецепторы, и Изуку с благодарностью обхватил горячую кружку обеими руками. Каччан со своей кружкой сел напротив, откидываясь на спинку стула.
Включенный обогреватель и несколько слоёв одежды делали своё дело, и тепло мягкой волной разливалось по телу, заставляя Изуку постепенно забывать о тех не самых лучших в его жизни минутах, проведённых на зверском морозе посреди накрывшей весь город снежной бури, которая теперь осталась за окном.
Ведь это же так прекрасно, когда на улице беснуется метель, оказаться в тёплой квартире, с вкусной едой и горячим глинтвейном, и…
«…и со своим бывшим парнем», — напомнил себе Изуку, несмело поднимая взгляд от своей чашки на сидящего напротив Каччана, который спокойно потягивал свой глинтвейн, направив рассеянный взгляд куда-то за окно.
Похоже было на то, что самый сложный момент вечера наступил именно теперь. Когда закончилась вся суматоха с переодеванием и приготовлением еды и питья, сейчас, когда они сидели в тишине и спокойствии с кружками глинтвейна, настало время для главного испытания.
Придумать, о чём говорить.
И в этой ситуации совсем не хотелось начинать с банального «Ну что, как там жизнь вообще, как сам?», ведь они не какие-то бывшие однокурсники, которые случайно встретились в метро.
Пользуясь тем, что Каччан на него совсем не смотрит, Изуку позволил себе подольше задержаться взглядом на чертах лица мужчины, который когда-то был центром его вселенной.
***
День, когда встретились Изуку и Кацуки, был весь так и пропитан романтикой, ведь дело было на вечеринке по случаю помолвки, хотя саму их встречу можно было назвать романтичной лишь с большой натяжкой. Шото и Момо заявили, что собираются праздновать свою помолвку «очень скромно», но Изуку, будучи тогда ещё простым студентом, знал хорошо, как никто другой, что у состоятельных людей «очень скромно» — это не такое «очень скромно», как у людей обычных. Местом проведения вечеринки был выбран значительных размеров внутренний двор особняка Шото — для гостей были оборудованы длинные ряды покрытых белой краской деревянных столов, стулья и резные беседки, а деревья и фонтаны были украшены лампочками и гирляндами, поэтому, несмотря на разгар лета и несносную жару, можно было на миг подумать, что тут отмечают Рождество. С десяток нанятых для такого случая официантов разливали шампанское, одна бутылка которого стоила больше, чем годовая аренда, выплачиваемая Изуку за общежитие. Он дружил с Шото уже очень давно, поэтому вполне привык к этой атмосфере роскоши. Они с Очако постоянно шутили на тему того, что они «как бомжи на параде», всякий раз, когда бывали у Шото в гостях. Когда Момо объявила, что на вечеринке будет живая музыка, то, зная её вкусы, все ожидали вычурный симфонический оркестр, который весь вечер будет играть умиротворяющие сюиты, но каково же было удивление всех присутствующих, когда на лужайке заявилась самая что ни на есть настоящая рок-группа вполне себе брутального вида. — Просто у моей лучшей подруги своя группа, и я подумала, что будет здорово, если они сыграют на нашей помолвке, — с милой улыбкой сообщила Момо, которая сегодня была в длинном вечернем платье и с сияющими в свете гирлянд бриллиантами на шее и в ушах. В пояснение своих слов она указала рукой на ту самую подругу — девушку с короткой стрижкой, татуировками на руках и чёрной помадой, которая в этот момент тушила окурок сигареты, смачно сплёвывая в кусты. Не суди по обложке, как говорится. Рок-музыка была очень кстати, превращая то, что должно было быть мирным светским вечером, в самую настоящую сцену из фильма. Оживлённая лужайка, освещённая огоньками на деревьях и лунным светом, реки шампанского, и всё это под ритмичные гитарные рифы и прекрасный вокал солистки. Идеальный фон для той драмы, которая назревала в душе у Изуку. — Ты веришь в любовь с первого взгляда, Очако? — спросил он свою подругу, покручивая пластиковый бокал с шампанским в руках. — Я раньше не верила, но сейчас, глядя на то, как ты уже полчаса к ряду пускаешь слюни на барабанщика, я готова пересмотреть свои убеждения. Не забывай моргать, Изуку, глаза засохнут, — засмеялась в ответ Очако, легонько толкая его в бок. — У меня сегодня вечер депрессий, — Изуку тяжко вздохнул, — они такие счастливые, Момо и Шото, я смотрю на них и думаю — такое случается далеко не у всех, и хоть я и безумно счастлив за них, всё равно где-то в глубине души как-то немного грустно. И, как назло, парень моей мечты решил материализоваться именно сегодня, и теперь я точно знаю, что мой удел — страдать от безответной любви к кому-то, кто бесконечно далек от меня… — Ты же вроде ещё трезвый, что ты несёшь? Какой «бесконечно далёк»?! Вот он, прям перед тобой! Когда они доиграют, ноги в руки — и иди подкатывай к нему. Не могу уже слышать твоё нытьё, — проговорила Очако так беспечно, что Изуку подумал, что неплохо было бы, если бы мир был устроен так просто, как ход её рассуждений. — Я не умею «подкатывать», во-первых, во-вторых — посмотри на него, разве похоже, что он захочет водиться с таким, как я? Очако правильно подметила — Изуку не отрывал взгляд от небольшой сцены, оборудованной посреди площадки, уже где-то полчаса, с самого начала выступления группы. Парень за барабанной установкой выглядел так, словно сошёл с самых смелых фантазий Изуку. Светлые пряди выбивались из-под банданы, чёлка эффектно падала на глаза, чёрные и серебряные пирсинги в ушах и брови, майка с принтом, которая мало что скрывала, выставляя напоказ шикарные грудные мышцы и покрытые татуировками руки. На запястьях у него были кожаные браслеты с металлическими вставками, которые блестели в свете фонариков при каждом ловком движении палочек. Это был тот уровень крутости и безупречности, который, по шкале Изуку, находился в графе «недосягаемый». Такие парни обычно ходят в окружении толпы грудастых красоток, а вот себя рядом с этим прекрасным созданием он не представлял. — Господибожемой, Изуку, да хватит уже заниматься самоуничижением! Он тоже на тебя поглядывал перед выступлением, я заметила, у меня зоркий глаз, — голос Очако был полон оптимизма, но сами её слова были слишком фантастическими, чтобы Изуку мог в них поверить. — Ты так говоришь, только чтоб меня утешить, но я ценю твои порывы. — Эй, за кого ты меня принимаешь? Я бы не стала врать своему лучшему другу, а уж тем более давать ложную надежду. Я правда считаю, что у тебя есть шанс. Когда они доиграют, умоляю тебя, пригласи его на свидание. Очако снова легонько толкнула его локтем в качестве ободряющего жеста, но Изуку продолжал со страдальческим выражением лица томно взирать на объект своих внезапных чувств. — Мне никогда в жизни, понимаешь, никогда-никогда в жизни не хватит смелости подойти к такому парню и пригласить его на свидание. Однако пять или, может, шесть, а то и больше бокалов шампанского спустя… — Пшли со мной на свида… Ик! …на свидание, крсавчк… — Изуку плохо понимал, что происходит, в голове не было ничего, кроме алкоголя и гормонов, а разум крепко спал. Он знал лишь то, что парень его мечты сейчас прямо перед ним, и, вопреки собственным словам, он чувствовал себя смелым как никогда. Перед глазами всё плыло, но он чётко видел насмешливый взгляд и ухмылку на до боли красивом лице. — Ты ж завтра ни хрена не вспомнишь, — ответил самый прекрасный в мире голос, и Изуку отчаянно замотал головой из стороны в сторону, от чего ему стало немного дурно. — Я вспмню! — заверил он со всей решительностью, на которую был способен в тот момент. Он хотел бы привести ещё какие-нибудь аргументы, но мозг отказывался сотрудничать. Ему показалось, что он почувствовал прикосновение к своей руке, и картинка перед глазами немного поменялась. Изуку прищурился и смог разгадать, что происходит: барабанщик держал в руке его телефон (который, видимо, ранее забрал из руки Изуку) и что-то там нажимал. — Я записал свой номер, — сказал он всё с той же немного нахальной ухмылкой, возвращая ему телефон, — если вспомнишь завтра хоть что-то из этого, позвони мне, и тогда, так и быть, схожу с тобой на свидание. Красавчик. Последнее слово явно было саркастичным передразниванием неумелого подката Изуку, но он был не в состоянии анализировать настолько сложную информацию, как сарказм. Блондин подмигнул ему и исчез из поля зрения, и дальше был лишь непроглядный туман. Следующим воспоминанием Изуку было пробуждение в одной из гостевых спален особняка Шото утром следующего дня. Виски пульсировали настырной болью, но это беспокоило его не так сильно, как осознание катастрофы, произошедшей вчера вечером. Его память обрывалась в какой-то неопределённый момент, после которого всё было размыто, как на некачественной видеосъёмке, и единственными чёткими кадрами были алые глаза, ухмылка, как у хищника, и очень, очень странные слова, прозвучавшие в его адрес. — Господи, если ты существуешь, пожалуйста, сделай так, чтобы это был сон, — застонал Изуку, потянувшись за телефоном на прикроватной тумбочке и чуть было не выронил его из рук, торопясь поскорей проверить, приснилось ли ему всё или нет. Зайдя в «Контакты», он принялся листать в поисках незнакомого. И действительно, вот он, контакт, которого раньше не было у него в списке. «Кацуки». — Кацуки, значит. Я даже имя не спросил, — Изуку чуть не плакал. Кошмарная реальность отдавалась спазмами в теле похуже похмелья. Он попытался собрать воедино события вчерашнего вечера, и картина оказалась более чем неутешительной: он встретил мужчину своей мечты и тут же выставил себя перед ним в самом ужасном свете. «Я позвал его на свидание, будучи бухим в хлам. Даже слова не особо подбирал, просто сказал «пошли на свидание». Незнакомому человеку! Ну прямо пикап-мастер. На ногах небось едва держался», — думал Изуку, закрывая лицо руками. Кацуки сказал ему, что пойдёт с ним на свидание, если он вспомнит хоть что-то, но с его стороны было крайне наивно полагать, что Изуку забудет ТАКОЕ, в каком бы состоянии он ни был. Он только это и помнил. Эти глаза, эту улыбку и эти слова. Конечно, он собирался позвонить, но не для того, чтобы требовать обещанное свидание (он был уверен, что Кацуки просто жестоко подшутил над ним), а чтобы извиниться за домогательства в нетрезвом состоянии. Сердце стучало гулкими, быстрыми ударами, пока Изуку слушал гудки в трубке, а когда они сменились низким, немного сонным «Алло?», так и вовсе чуть не выпрыгнуло наружу. — Ка… Кацуки? — начал он несмело, не зная, как себя представить, — я… это… Я вчера… — А, это ты, пьянь, — в голосе в трубке звучала насмешка, но не злая, — а я думаю, кто может наяривать в такую рань. Что, не спится из-за бодуна? Чувства смешались в голове у Изуку: едва уловимая радость от того, что Кацуки его помнит, и стыд от всего остального. Он подумал, что было бы неплохо сообразить какой-то остроумный ответ, но затем с досадой осознал, что совершенно не способен сейчас на остроумие. — Я хотел извиниться, — решил он перейти сразу к делу и покончить с этим позором, — что вёл себя неподобающим образом. — Твоя подруга сказала, что ты выдудлил бутылки две их мажорного шампуня, я б на твоём месте себя ещё хуже вел, — Кацуки засмеялся, и у Изуку сердце ушло куда-то вниз от этого смеха. Не похоже было, что он на него сердился, но также было неясно, воспринимает ли он его всерьёз или просто издевается. Изуку вспомнил, как Кацуки был вчера прекрасен за своей барабанной установкой, как самоотверженно отбивал ритм, как горели его глаза, как блестели капельки пота на загорелой коже. Этот человек был сейчас на том конце провода, и, возможно, это был один шанс из миллиона, тот самый момент, который, как думал Изуку, никогда не наступит в его жизни. И он решил, что в состоянии пережить ещё один большой позор, если такова цена риска. — Я помню, — сказал он тихо, но твёрдо, — помню, что я сказал, и помню твоё обещание. Может, конечно, ты просто пошутил, но… — Эй, я слов на ветер не бросаю, — перебил его Кацуки, и Изуку почувствовал, как воздух покинул лёгкие, — ха-ха, реально не думал, что ты это вспомнишь, ты ж был как овощ. Очередное напоминание о вчерашнем конфузе не вызвало должный эффект, Изуку уже забыл про стыд и неловкость, сейчас его волновала лишь та часть про «не бросаю слова на ветер». — Так значит… — начал он с такой надеждой в голосе, словно был ребёнком, которого пообещали взять в Диснейленд. — Только не думай, что я поведу тебя куда-то в бар или любое другое место, где разливают алкоголь, мне бы не помешало познакомиться ещё и с твоей трезвой версией. Эйфория, которая разлилась по телу, не была похожа ни на одно чувство, которое Изуку доселе испытывал. Так начался самый счастливый период в его жизни. Такой прекрасный, но такой короткий. Как ни прискорбно, но их роман погас так же быстро, как вспыхнул. Реальная жизнь оказалась не похожа на романтическую дораму, где ты влюбляешься в красивого рок-музыканта на вечеринке, и вы с ним живёте долго и счастливо. В реальной жизни существуют такие колючки, как разные характеры, разный ритм жизни, бытовые проблемы и прочая дрянь, которая, как оказалось, способна разрушить даже то, что казалось любовью всей твоей жизни. Реальная жизнь начинается тогда, когда проходят первые месяцы страсти, и сказка превращается в кошмар. Взрывной характер Кацуки, упрямство Изуку, постоянные недопонимания и недомолвки — всё это привело к тому, что они просто перестали находить место друг для друга в своих жизнях. И, несмотря на то что последние месяцы их отношений — это были сплошные ссоры и перепалки, их расставание было на удивление спокойным. Один последний разговор — и их истории пришёл конец. Позже, долгими тоскливыми вечерами, под аккомпанемент собственных всхлипов, Изуку размышлял о том, что в таком окончании нет ничего удивительного. А с чего он вообще взял, что у него всё безупречно сложится с самым идеальным в мире парнем? С чего он взял, что счастье, которое освещало его жизнь, как тысяча прожекторов, продлится вечно? Так не бывает. Это реальная жизнь. В ней нет места сказкам.***
Пока в голове у Изуку лихорадочно крутились шестерёнки в попытках придумать тему для разговора, совершенно внезапно молчание нарушил Каччан. — Какого хрена ты вообще делал в этом районе? — спросил он, скосив на Изуку свой коронный снисходительно строгий взгляд. Из груди вырвался выдох облегчения от того, что не придётся сидеть в неловком молчании. Изуку сделал большой глоток глинтвейна на радостях, прежде чем ответить. — Мне просто нужно было заглянуть в ту пекарню, помнишь, которая… — В которую мы постоянно ходили по утрам, когда было лень готовить завтрак? — Каччан приподнял бровь. — Да, но… Я не поэтому туда ходил! — Изуку замахал руками в отрицательном жесте. Ну вот, не хватало ещё, чтоб Каччан думал, что он ходит в их пекарню из-за ностальгии, как неудачник какой-то, — там просто правда самые вкусные пончики… И пирожные тоже. И я подумал… Скоро Рождество, чем бы себя порадовать?.. И вспомнил, что там всегда была самая вкусная выпечка… Изуку понимал, что его речь звучала как оправдание, но он действительно ехал исключительно за выпечкой, а не за тем, чтобы окунуться в память о лучших днях своей жизни, причинив себе боль. — Пончики, значит? — усмехнулся Каччан, — так хотел пончиков, что готов был ради них самопохорониться под слоем снега? Это было уже откровенным издевательством, и Изуку совсем не нравилось, как опасно близко они подходили к деликатной теме. «Это никак не связано с тобой, если ты на это намекаешь», — хотел было сказать он, но решил удержаться от резкого тона. — Как будто ты сам не знаешь, какие там офигенные пончики, — буркнул он вместо этого. — Я там не был с тех пор, как… — ответил Каччан на этот раз без улыбки, и судя по тому, что он вновь обратил свой взгляд в окно, стало понятно, что он не собирается заканчивать фразу. Потому что продолжение и так было понятно. «С тех пор, как мы расстались». Атмосфера вновь натянулась словно гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть. Изуку не хотелось касаться темы их прошлых отношений даже косвенно, но некоторые вопросы так и витали в воздухе. Почему Каччан не выбросил чашку, почему ни разу не ходил в свою любимую пекарню после их расставания, действительно ли наличие вина и апельсинов у него дома было случайностью или это было связано с кем-то, о ком Изуку не знал? Спрашивать об этом прямым текстом было, скорей всего, бесполезно, но и продолжать тему пончиков тоже не сильно хотелось. Но тут Изуку в голову пришла гениальная идея, как можно выведать хотя бы часть информации. — Кстати, послезавтра Рождество, какие у тебя планы? — спросил он, одновременно и радуясь своей находчивости, и побаиваясь ответа. Если у Каччана кто-то был, то этот кто-то наверняка должен присутствовать в планах на Рождество. — Да никаких, — ответил Каччан с долей безразличия, — завтра вечером у нас концерт в клубе, а послезавтра буду просто отсыпаться. Мне как-то по бую на Рождество, выходной и на том спасибо. Изуку сделал ещё один большой глоток глинтвейна, и то ли алкоголь, то ли адреналин в крови подтолкнули его к тому, чтобы дожать эту тему. — Просто у тебя дома были и вино, и апельсины, и я подумал, что наверняка намечается романтический вечер, — выпалил он на одном дыхании, стараясь придать голосу шутливую интонацию, хотя покрасневшие щёки наверняка выдавали, как внутри всё напряглось от собственной прямолинейности. — С кем, с правой рукой? — хмыкнул Каччан, и Изуку нервно засмеялся, но не из-за тривиальной шутки про правую руку, а от облегчения. Он узнал, что хотел, но теперь понятия не имел, что делать с этой информацией. Пока он решил просто насладиться этим лестным, хоть и бесполезным чувством от осознания того, что у Каччана, судя по всему, никого не было. — Ахаха, понимаю, я тоже, в принципе, ничего не планировал… — сказал он, глядя в стол. — Я так и понял, раз ты собирался пончики целый день жрать. — Да что ты прицепился к этим пончикам! — Изуку засмеялся, и ему показалось, что на лице Каччана тоже появилось некое подобие улыбки, и атмосфера стала немного более уютной. Не хотелось себе признаваться в этом, но Изуку нравилось находиться здесь, несмотря на моменты неловкости и даже грусти. Он никогда не думал, что ему ещё когда-то в жизни доведётся вот так посидеть с Каччаном у него на кухне, просто общаясь и потягивая глинтвейн. Можно было даже на какой-то миг потешить себя иллюзией, что всё как раньше, как в те времена, когда всё было хорошо. Но всё не было как раньше, и Изуку понимал, что рано или поздно ему придётся покинуть эту квартиру, и в этот раз уже, видимо, навсегда. — Кажется, буря понемногу стихает, — сказал он, посмотрев в окно, за которым снегопад уже меньше походил на приближающийся конец света. Или Изуку просто так казалось из-за страха, что его скоро выдворят домой. — Никуда ты сегодня не пойдёшь, — ответил Каччан, в который раз за вечер идеально верно прочитав его мысли. — Я сегодня в таком долгу перед тобой, давай я хотя бы посуду помою, — сказал Изуку и встал из-за стола, прихватив с собой опустевшую тарелку из-под карри и кружку. — Как хочешь, — ответил Каччан с равнодушием в голосе, тоже вставая из-за стола, — я пока тебе диван застелю в гостиной. Он вышел из кухни, вряд ли услышав «спасибо», которое Изуку бросил ему вслед. В голове у него проскочила мысль о том, что хоть он ночевал у Каччана несчётное количество раз, он ни разу не спал на диване. Натирая посуду мочалкой под завывания метели, которая вопреки предположениям Изуку вовсе не стихала, он думал о том, что должен поблагодарить Каччана как следует. Всё, о чём он мечтал, стоя там под фонарём на морозе, — это просто попасть в тёплое помещение, а тут его ещё и накормили, напоили, обогрели и предоставили ночлег. Каччан вернулся в кухню как раз когда Изуку вытирал руки висевшим над раковиной полотенцем. — Диван застелен. Я оставил чистое полотенце, если тебе надо в душ. — Спасибо тебе огромное за всё, — ответил Изуку, подходя к Каччану и думая о том, что не будет ничего страшного в том, если он его обнимет. Чувство благодарности переполняло его до краёв, и этому чувству надо было дать выход. Но то, что произошло потом, стало неожиданностью даже для самого Изуку. Он подошёл к Каччану и, вместо того, чтобы просто обнять его, наклонился к его лицу и легонько, всего на миг коснулся губами его губ. Сиюминутный импульс затмил те центры в его мозгу, которые отвечали за здравый смысл. Но, ощутив вкус губ Каччана, вернуть своим мыслям логичный ход уже было невозможно. Голову окутал сладкий туман, и он отстранился лишь на пару сантиметров, чтобы заглянуть в глаза Каччана и посмотреть на его реакцию. Было не страшно. Любопытство затмило страх. Удивление проскочило во взгляде Каччана лишь на долю секунды, затем сменилось раздражением, но смешанным с чем-то ещё. В следующий момент Изуку ощутил прикосновение чужих рук на своей талии, затем Каччан прижал его к себе, немного грубо, и в этот раз уже губы Каччана накрыли его собственные. Настойчиво, словно со злостью. Некогда было соображать, что сейчас происходило. Изуку закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте полностью. Позабытый за долгое время разлуки запах кожи Каччана пьянил сильнее, чем горячее вино в крови, и он разомкнул губы, предоставляя Каччану свободу действий. Больше, ему хотелось ощутить как можно больше, и плевать, что будет потом. Рука Каччана проникла под слои одежды Изуку, и от прикосновения чужих пальцев к оголённой коже искры в голове сменились самыми настоящими фейерверками. В движениях Каччана не было ни намёка на нежность, лишь резкие порывы, жёсткие и требовательные. Именно так, как Изуку сейчас хотелось. Путь до спальни был преодолён в считанные секунды. Кровать привычно скрипнула под весом двух тел, напоминая Изуку о тех бесчисленных бессонных ночах, что они когда-то провели здесь вместе. Каччан не прекращал чертыхаться, с трудом расправившись с молнией на кофте Изуку, затем стянув с него свитер со свитшотом, бормоча сквозь сбившееся дыхание: — Сколько ж на тебе шмоток-то… — По твоей милости, — шёпотом ответил Изуку, прижимаясь губами к шее Каччана. Воздух коснулся оголённого торса, но он так и не почувствовал желанную прохладу. Тело продолжало гореть. Видимо, Каччан чувствовал это тоже, так как с раздражением стянул с себя толстовку, и взгляду Изуку открылось божественное зрелище: мускулистые плечи и грудь, что вздымалась от тяжёлого дыхания, руки в татуировках, точёные кубики пресса. «Моё», — думал Изуку той частью мозга, которая ещё способна была думать, скользя руками по упругой талии, поднимаясь выше, слизывая капельки пота с ключиц Каччана. Краем глаза он уловил, что Каччан одной рукой ловко расправился с пуговицей и молнией на джинсах Изуку, и он слегка приподнялся на кровати, позволяя Каччану снять с себя и этот предмет одежды. Изуку понимал, что если правильным решением было остановиться, то нужно было делать это сейчас. Дальше была черта, переступив которую, они оба могли обречь себя на ненужные сожаления и душевные терзания. Ведь за этой ночью у них не было будущего. Уж он-то точно будет страдать. После сегодняшнего вечера, после того, как безжалостная снежная буря дала ему шанс прикоснуться к своему прошлому и осознать, что двух лет недостаточно, чтобы позабыть свою самую большую любовь, он будет страдать ещё очень долго, если позволит этой ночи состояться, если сейчас не остановится, не скажет Каччану, что это ошибка, и что они оба пожалеют об этом утром. Вместо этого он вновь потянулся к губам Каччана, заводя ему руки за спину и крепче прижимаясь оголённой кожей к разгорячённому телу. Потому что в тот момент не было никаких «правильно» и никаких «после». Был лишь мужчина, которого Изуку любил больше, чем он сам мог себе представить, и это единственное, что имело сейчас значение во всём этом чёртовом мире. Диван в гостиной, который так любезно застелил Каччан для Изуку, так и не пригодился.***
Как бы сильно Изуку ни хотелось, чтобы утро никогда не наступало, увы, планете было плевать на его чувства, и она продолжала беспечно вращаться вокруг Солнца, сменяя ночь на день. Жестокие лучи заливали спальню ярким светом, и было видно, что буря за окном окончательно сошла на нет. Снег всё ещё шёл, но теперь это был тот милый предрождественский снежок, который предположительно должен создавать праздничное настроение, но ничего подобного Изуку не чувствовал даже близко. Было страшно и тоскливо от того, что сейчас снова придётся пережить самое болезненное расставание в своей жизни. Изуку продолжал смотреть в окно, когда сбоку раздался шорох, и он почувствовал движение простыней рядом с собой. Он нехотя повернул голову, увидев, что Каччан тоже проснулся и сел в кровати, лениво потирая глаза. Одеяло соскользнуло с него, и Изуку пришлось отвернуться, так как вид голого торса Каччана снова вызывал ненужные сейчас мысли. Лучше покончить с этим как можно скорее. — Каччан, нам надо… — Как самочувствие? — перебил его Каччан, — температуры нет? Изуку захотелось заплакать. Каччан умудрялся проявлять заботу даже сейчас, усложняя и без того сложную ситуацию. «Температуры нет, но самочувствие паршивое», — хотел он сказать правду, но вместо этого выдал дежурное: — Всё нормально. — Тогда я сделаю завтрак, — ответил Каччан, вставая с кровати, и принялся как ни в чём не бывало подбирать с пола свою одежду, натягивая её на себя. Изуку какое-то время понаблюдал в растерянности за этой картиной, потом решил всё-таки вернуться к хоть и нежеланному, но неизбежному разговору. — Послушай, мы всё-таки должны пого… — Тосты будешь? — снова перебил его Каччан, — или могу сделать онигири, но придётся подождать подольше. — Э… Тосты вполне подойдут… — ответил Изуку скорее на автомате, так как он не очень хорошо понимал, почему Каччана волнует завтрак, а не то, что действительно должно его сейчас волновать. — Отлично, только зубы почищу. Каччан покинул спальню, а Изуку так и остался сидеть в кровати с открытым ртом и выражением «что тут, чёрт возьми, происходит» на лице. Это было совсем не в духе его бывшего парня уходить от разговора, закрывать глаза на проблемы и делать вид, что ничего не произошло, когда произошло нечто очень серьёзное. Да, это будет далеко не самый приятный разговор для них обоих, но было очевидно, что чем больше его оттягивать, тем тяжелее будет. Поэтому это было странно со стороны Каччана с покер-фейсом интересоваться, что он будет на завтрак, словно ему было вообще плевать на происходящее. Изуку задевало такое отношение, и он собирался пойти и расставить все точки над i, потому что ему-то уж точно было не плевать. «Я тебе не игрушка на одну ночь», — думал он с досадой. Он собрал свою собственную одежду, разбросанную где попало после вчерашнего, и решительно направился на кухню, где, судя по звону посуды, Каччан уже готовил им завтрак. — В этот раз я не позволю тебе меня перебивать, — заявил он, заходя в залитую утренним солнцем кухню, — потому что нам действительно надо… — Да твою ж мать, что ж тебе так хочется поговорить-то, чёрт возьми?! — Каччан всё-таки перебил его, откладывая в сторону нож, которым до этого нарезал сыр для тостов и поворачиваясь к Изуку лицом, на котором теперь была гримаса раздражения. «Ну хорошо хоть пропал этот чёртов пофигизм», — думал Изуку, в котором тоже начало закипать негодование. — Да потому что мы не можем просто взять и забыть, что произошло! — он тоже повысил голос, потому что не собирался покорно выслушивать, как на него орут. Всё это очень болезненно напоминало тот последний период их отношений, когда на этой кухне только и были слышны лишь крики и скандалы. — А я и не забуду! — рявкнул Каччан, и Изуку застыл на месте, не зная, что сказать. Это был не тот ответ, который он ожидал услышать. — Как будто я не знаю, что ты собираешься сказать, — продолжил Каччан, снова поворачиваясь к разделочной доске и принимаясь раскладывать нарезанный сыр на тосты с излишней резкостью движений, — что это всё было ошибкой, бла-бла-бла, и потом ты уйдёшь, а моя жизнь вернётся в то дерьмовое состояние, в котором она была все эти два года. «Что?..» — Изуку хотел сказать это вслух, но слова так и не прозвучали. Он пытался осмыслить то, что только что услышал. — Аж самому противно, — проговорил Каччан очень тихо, скорее самому себе, — радовался вчера твоему звонку, как идиот. Изумлённое «Что?!» в голове у Изуку раздалось на этот раз громче, но он снова не смог ничего вымолвить. Словно завороженный он слушал Каччана, ловя каждое слово. — Прям как когда ты позвонил после той вечеринки. Да меня уже тошнит от того, что состояние моей нервной системы зависит от твоих грёбанных звонков, Изуку. Каччан не лукавил, на его лице действительно читалось отвращение. А Изуку в этот момент переживал сотню разных эмоций одновременно. Он никогда не думал, как всё это выглядело со стороны Каччана. Ни вчера, когда с таким волнением нажимал на кнопку вызова отмёрзшими пальцами, ни тем далёким утром после вечеринки, когда удары влюблённого сердца заглушали даже головную боль от похмелья. Он не думал, а что же творилось на душе у Каччана при виде его входящего вызова. Каччан сказал «радовался». Изуку не послышалось. Он действительно произнёс именно это слово. Всё начало складываться в одну картину. Всё, что было вчера, обретало смысл. И тёплая шапка с перчатками, и заботливо приготовленный глинтвейн, и то, что случилось ночью. — Я и сам знаю, что ничего у нас уже не получится, так что можешь не утруждаться и не толкать свою унылую речь. Давай просто позавтракаем молча, а потом делай что хочешь, — бросил Каччан, включая тостер и всё так же не глядя на Изуку. В его голосе звучало то ли раздражение, то ли обречённость. «Ничего у нас уже не получится». Эта фраза эхом отдавалась в сознании у Изуку, и он думал, что, может, так оно и было. Ведь ничего не изменилось, они всё такие же разные, старые проблемы никуда не исчезли, и было понятно, что никто из них не будет идти на уступки, как и раньше. Вот только стоя сейчас в дверях переполненной воспоминаниями кухни, чувствуя внутри ещё не остывшее после ночи тепло, глядя на Каччана, который хоть и с недовольной физиономией, но готовил ему вкусный завтрак, на ум Изуку почему-то приходили вовсе не ссоры и перепалки, которыми в итоге увенчались их отношения. Нет, он вспоминал тот вечер, когда впервые увидел Каччана, профиль которого был таким красивым в свете развешенных на деревьях лампочек, и сердце Изуку тогда стучало так сильно, что заглушало, казалось, даже барабанный ритм, который так страстно отбивал Каччан. Какой магией нужно обладать, чтобы вырвать свою сказку из цепких лап жестокой реальности?.. Изуку подумал, что, может, если судьба будет к нему благосклонна, в этом году получится сделать себе подарок на Рождество получше, чем пакет с выпечкой. Он подошёл к Каччану со спины и тихонько положил руку ему на бедро. Каччан не отстранился от прикосновения, поэтому Изуку прижался к тёплой спине уже смелее, обнимая его за талию и кладя подбородок ему на плечо. — Или как тебе такой вариант, — сказал он тихо, — мы сейчас позавтракаем и пойдём покупать ёлку. — А?.. — был недоумённый ответ Каччана, который повернул голову в его сторону, почти что сталкиваясь с ним носами. — Завтра Рождество, Каччан, — прошептал Изуку, закрывая глаза и прижимаясь щекой к его плечу, — а у тебя даже ёлки нет. — Изуку, что ты несёшь, — возможно, Каччан хотел произнести эту фразу со своей обычной издёвкой или недовольством, но прозвучала она абсолютно бессильно. Аромат кофе и тостов наполнил воздух, и можно было представить, что это ещё одно обычное утро в их жизни. За такое «обычное» Изуку сейчас многое готов был отдать. И ему важно было верить, что не он один. — Я лишь хочу сказать, что… У тебя нет планов на Рождество, у меня тоже. Так что давай сначала просто проведём вместе Рождество, а потом… А потом делай что хочешь, — передразнил Изуку слова Каччана, всё так же не открывая глаза и просто наслаждаясь теплом чужого тела. Он почувствовал, как рука Каччана накрыла его собственную. — Ты знаешь, чего я хочу, — немного хриплый баритон Каччана пробирал до самых косточек, и не озвученное продолжение фразы повисло в воздухе. «Провести с тобой не только Рождество». Так ясно, словно это было вчера, Изуку вспоминал тот судьбоносный вечер, как он смотрел на Каччана, словно зачарованный, сжимая в руках пластиковый бокал с шампанским, и чувствуя, как по венам разливается та самая любовь с первого взгляда, которой, как он думал, не существует в природе. Такое больше не повторится. Так могло быть только с Каччаном. Может, это было ошибкой, может, ничего не получится, но это будет понятно потом. А сейчас Изуку знал лишь то, как хорошо находиться здесь, на этой кухне, начинать вместе новый день, чувствовать заботу и прикосновения любимых рук. Снегопад за окном понемногу усиливался, и было похоже на то, что к вечеру разразится новая буря. Зима выдалась нетипично холодной для этих мест, впервые за много лет. Но Изуку благодарил всех богов мира за то, что оказался вчера в самом эпицентре стихийного бедствия. Мороз превратился в пламя, и сегодня ему было как никогда тепло.
