Сопротивляйся и кусайся

      Остин недоволен. Он не собирается смиряться со словами Химика. «Они должны умереть. Эта Голливудская стерва, и семейка Гарденеров тоже. Все.» — выразительно посмотрела она на Остина после окончания своей речи и наткнулась не многозначный взгляд исподлобья.       Да, он был ей обязан за свой успех. Да, он в той же степени был обязан и Белль за то, что та вообще нашла его на сцене, опустошенного и бесцельно бьющего по клавишам ему одному известную мелодию. Не то чтобы сейчас он был не один. Популярность хоть и приносила горы денег, фанаток и бесконечных контрактов, а Белль готова была проводить несколько часов с ним, выделяя их из своего забитого списка дел, но гложущее чувство одиночества все никак не покидало.       Оно раздирало легкие Остина отчаянным жалким воем много лет назад, когда приходилось работать за гроши и терпеть напыщенных «коллег». Те были готовы вцепиться в него за что угодно и не отпускать, пока не удовлетворятся до конца и не унизят его до такой степени, что их чувство собственной важности достигнет невероятно запредельных высот. Осталось и поныне, будто друг детства по переписке, лица которого ты никогда не видел, но знаешь, что он все еще где-то здесь, глубоко запрятан в сердце.       Теперь царапать руки до алых жгущих полос и рыдать в ванной он считал выше своего достоинства, так и зародилась традиция заглушать этого друга алкоголем, когда ты уже не различаешь, когда пьян, а когда трезв. Способ не из лучших, но работает и на том спасибо.       Когда Гарденеры приехали к ним, Белль незамедлительно раскритиковала последние работы Гарри и отметила скучную внешность совершенно типичного семьянина. Но Остин с самого начала понял, что что-то здесь не так, не складывается. То ли слишком уж пристальных взгляд Гарденера, то ли коварная дьявольская усмешка, покорили драматурга в самое сердце, а потом выдрали его с корнем и без обезболивающего, весело и непринужденно смеясь.       Гарри… Он был лучше них всех. Не таким, как Сара, Химик или сам Остин. Драматург готов падать ему в ноги, молиться на тот светлый образ, что невольно создавал вокруг себя блаженный Гарденер. Он был чересчур доверчив, прост как ребенок и в то же время ты всегда знаешь, что Гарри способен быть действительно опасным. Не жестокий по натуре, но чтобы постоять за себя, он использует все доступные способы. Будет вырывать свободу зубами с кусками чужой плоти, бить до кровавого месива, бороться, пока не издаст последний вздох.       И это не то чтобы сильно поражало, скорее увлекало. Потому что Остин когда-то был таким же. Поначалу так точно, но сейчас он потерял ту жилку, которая позволяла таблеткам делать из него гения высшего сорта. Будто бы лекарство, к которому привык, и потому эффект притупился, хоть и все еще работает.       После принятия таблеток в Гарденере немногое изменилось, лишь выскребло то, что Гарри так старательно пытался скрыть от себя и семьи. Безразличие к жизням бесталанных, гордыня, агрессия, все это сопровождало каждого талантливого человека, согласившегося принять «Музу», и сценарист не стал исключением.       В их первую уединенную встречу в особняке Остина, Гарри мялся, был неуверенным и слегка смущенным, потому что тогда еще думал, что Соммерс совершенно бескорыстен в своем желании помочь загибающемуся от неудач сценаристу, может даже добрый человек.       Вторая же встреча уже не была такой, Гарденер озлобился после Музы, даже скорее той невыносимой жажды, которую драматург мог понять как никто другой. Он разъяренно кидался на каждое недостаточно твердое утверждение Остина, в один момент даже казалось, что Гарри сейчас вскочит и ударит его первой попавшийся под руку бутылкой.       И это было бы охуенно, Остин представлял желаемый момент в самых сочных красках. Как Гарри судорожно хватается за горлышко безусловно дорогой, может даже коллекционной бутылки. Подлетает к нему и бьет наотмашь, да так, что сладкий высокий звон в голове заглушает гул крови и боль от раны на голове. Конечно, потом Гарри бы спохватился и начал извиняться, возможно ему было бы жаль, но на самом деле вряд-ли.       В тот день ничего не случилось. Остин будто бы встал на место Гарри. Колебался, намекал настолько неуверенно, что готов был после самостоятельно дать себе несколько пощечин. А ведь такие вожделенные губы были буквально в десятке сантиметров, что достаточно лишь секунды, чтобы погрузиться в то безумие, которое непременно тянул за собой один лишь поцелуй. После такого Остин точно не смог бы больше держать себя в руках. Он позволил бы себе все: просить, умолять, кусаться, отдаваться, стонать, плакать, кричать. Сделал бы все, чтобы никогда не отпустить Гарри, не отдать ту самую свободу, чего бы это ему не стоило.       Остин обожал ощущать адреналин, что разгоняло по венам чувство опасности. Он скандалил чаще других писателей, слал надоедливых журналистов в пешее эротическое, до посинения оппонента доказывал, что всегда был прав и притом делал все вышеперечисленное с наглой ухмылочкой, которую так обмусоливали все ненавистники молодого драматурга. Но Остину было лишь в удовольствие читать статьи, где его обвиняли в воровстве, заурядности и чрезмерной самовлюбленности.       Бред, чистейший бред. Таков был вердикт Остина на все эти нелестные высказывания, когда его спрашивали об этом более позитивно настроенные журналисты. Он всего лишь отвечал запросам системы, поощряющей ультранасилие к плохим, по мнению общественности, людям, вездесущий разврат и бесконечный круговорот смерти.       Все вокруг так и ждут, когда он сломается, падет под гнетом совершенных ошибок, скандального прошлого, бережно развороченного СМИ. Фотографии, разлетевшиеся по интернету, могли давно нагнать и Гарри, но они эту тему ни разу и не подняли за те короткие встречи, в которые им вообще удавалось поговорить. Кажется, Остин был рожден для того, чтобы убегать от колких тем и нелестных слов, но все никак не мог догнать желаемое.       Голубые глаза напротив теперь были наполнены лишь ненавистью, презрением и страхом за себя (Но не за свою семью). И Остин очень бы хотел отпечатать этот гнев изнутри своего сердца, холить и лелеять, но понимал, что это совершенно не тот Гарри, какого он встретил и которому хотел отдать всего себя без остатка.       В ту встречу с Химиком драматург четко осознал — он обязан был что-то сделать. Остин знал, что Белль собирается украсть новорожденного ребенка Гарри и Дорис, но никак не прокомментировал это, когда женщина поделилась своими планами. Их отношения вообще довольно сильно испортились, когда писатели не сошлись во мнениях о постоянно лезущих не в свои дела Гарденерах. Соммерс ни в какую не собирался признавать их угрозой для карьеры Сары или самого себя, насколько бы толковыми не были уговоры Белль Нуар. Неизменными оставались лишь совместные поездки за кровью, но и в них Остин старался держать все при себе, отвечая лишь на прямые вопросы.       Осень в этом году выдалась действительно холодной, промозглой и настолько серой, что хотелось просто остаться дома и запивать горе непонятно из чего намешанными коктейлями. Но Остин просто не мог по-другому, кутаясь в пальто все плотнее, он лишь надеялся, что Гарденеров действительно нет дома.       Джекпот — машины на площадке перед домом не оказалось, но в окнах туда-сюда мелькал размытый женский силуэт. Это точно не была Дорис Гарденер, одна из немногих, кто уже выбыл из безумной заварушки, в которой оказалась элита Провинстауна и их близкие… Значит, та самая «Голливудская стерва», так бесящая Химика и Белль. Остин оставался к ней глубоко безразличным, пока та его никак не тревожила. Прокравшись на задний двор, он ловко перелез через перила и с тревогой обнаружил, что дверь уже кем-то вскрыта. Больше ждать нельзя, тот самый обожаемый адреналин переполнил Остина с головы до ног, но он почему-то не был рад.       И тогда он ураганом врывается в чужой дом, итак раздолбанная дверь громко хлопает об косяк и отчаянно трещит. Урсула вскрикивает, испугавшись, как ей показалось, взбешенного незнакомца, но Остин только отталкивает ее с пути, взлетая вверх по лестнице и тут же останавливаясь. Было непонятно, куда бежать дальше до той секунды, пока приглушенный детский плач не доносится до него из дальней левой комнаты.       Остин выхватывает из-за пояса пистолет и слышит краем уха, как внизу бегает Урсула, надеется лишь на то, что женщина не посмеет мешать ему. Из той самой комнаты дует, значит, он как всегда не успевает. Кровь гудит в ушах, все перед глазами трещит, когда Остин вваливается в помещение и выставляет перед собой пистолет, целясь практически вслепую. Он замирает с раскрытым ртом, когда видит перед собой старую знакомую.       — Лесли?! — его голос дрожит, но руки нет. Девушка тут же оборачивается, сильнее прижимая к себе ребенка Гарденеров и уже закинув одну ногу на подоконник. Остин впервые видит в ее глазах страх и сожаление, всегда сдержанная Лесли Фельдман сейчас совершенно растеряна из разбита.       Они всегда были похожи и на почве этого сошлись, изредка приятно беседуя или выпивая. Лесли умела слушать и казалась независимой, но, как оказалось, Белль могла сломать кого угодно, даже такую как Ларк.       — Положи его обратно и беги, Лесли, — командует Остин и кивает на кроватку. Лесли вздрагивает и качает головой. Она с трудом промаргивается от льющихся из глаз слез и сквозь рыдания хрипит.       — Она их замучает до смерти… Я не могу! — Лесли глотает всхлип.       — Или я убью тебя, — ошарашивает ее Остин. Лесли сперва не верит, разве он действительно способен убить ради кого-то вроде Гарденера? Но потом вспоминает. Конечно да, ведь Фельдман знала, насколько быстро он увлекся новым жителем Провинстауна, словно наконец-то нашел свою музу, которая никак не хотела приходить уже долгие годы и тут же ударила его по лицу со всей силой и яростным визгом, а Остин был от этого только в экстазе.       И действительно, Остин неспеша приближается, еще раз кивая ей на кроватку, а в его черных глазах она не может рассмотреть ничего, кроме беснующихся огоньков от включенных ламп. Лесли не знает, что ей делать, и принимает решение только спустя несколько секунд. Она кладет ребенка в кроватку и кажется, что Остина это успокаивает, он даже чуть опускает руки. Но уже через мгновение Лесли тянется за спину и выдергивает из-за пояса пистолет, который ей все-таки пригодится, хотя девушка все надеялась на обратное.       К сожалению, драматург и в этом был лучше нее, потому среагировал мгновенно, стреляя прямо в лоб. Он этого не хотел, и ему действительно было жаль, но иначе никак. Кто-то из них двоих точно должен был умереть именно сейчас, Остин мог лишь поблагодарить Лесли за то, что она всегда была чуть медлительнее, чем думала. Девушка с грохотом валится на пол, распластанная и безжизненная, она смотрится инородно на идеально чистом до того полу дома Гарденеров, а из-под тела уже растекается бордовая лужа крови.       Слишком поздно слышится позади быстрый топот и Остин не успевает ничего сделать, когда его сбивает с ног достаточно сильный удар в спину, чтобы оставить несколько прекрасных фиолетовых синяков, которые еще долго будут красоваться на бледной коже. Ударившись об пол, он чувствует струйку крови, побежавшую из разбитого носа и слизывает несколько капель, тут же морщась. Пинком ботинка, Гарри заставил его перевернутся на спину и наконец-то они встретились взглядами, впервые за прошедшие две недели.       — Какого хера ты здесь делаешь?! — ах, этот Гарденер, который даже в ярости выглядел как модель с обложки Vogue. Остин прикусил язык, когда почувствовал тяжелый ботинок на своей груди через рубашку. Никаких бы слов не хватило ему сейчас, чтобы описать свой восторг.       — Помогаю? — задает риторический вопрос драматург и растягивает губы в кровавой улыбке, слабой, но зато честной. Делать впервые все по совести действительно нелегко, но когда Остина пугали трудности? Он готов сделать все возможное, чтобы помочь Гарри. В ущерб себе, своему ближайшему окружению, но это все уже не так важно, когда в светло-голубых глазах зажигается неуверенная благодарность.       Гарри поднимает голову и смотрит на труп Лесли. Возможно, ему жаль девушку, но вообще-то не особо. Каждый, кто покусится извне на остатки его семьи, достоин лишь смерти. Потом он снова смотрит сверху вниз на Остина и чуть приподнимает уголки губ, убирая ботинок. Соммерсу хочет начать молить, чтобы Гарри сделал так еще раз, но он понимает, что это лишь сильнее подорвет мнение Гарденера о нем. Хотя, может как-нибудь позже…       Гарри заглядывает в кроватку и берет на руки Элая, бережно обнимая его. На дне также обнаруживается записка, исписанная витиеватым почерком Белль Нуар. Гарри читает ее вслух и Остин тихо смеется, без промедления узнавая снисходительно-пренебрежительный тон своей подруги. Тем не менее, если Гарденер скажет, то он убьет и ее. Без лишних вопросов и терзаний.       Потому что готов на любое безрассудство, чтобы Гарри увидел его преданность, искреннее обожание. И только тогда одиночество отпустит драматурга. Идеально неидеальные, безнравственный Остин и безынициативный Гарри вместе не создадут ничего хорошего, но это совершенно неважно для них обоих. В погоне за идеалом Остин согласен сгореть без остатка, заполучить главный приз любой ценой.