В объятиях ночи

      Прохладный ночной порыв ветра, прокравшийся в комнату на верхнем этаже особняка свозь незакрытое окно, заставил Энрико приоткрыть глаза. Кажется, сморенный дневными событиями он слегка задремал, чего бы ему сейчас не хотелось.       Ночи в Египте всегда были более холодными, землю больше не грело яркое солнце и из-за этого с закатом температура опускалась намного ниже. Привыкший к жарким и влажным ночам его родины на юге Америки, такая смена погодных условий была для него совсем в новинку. Но какой-то ощутимой проблемой для него это не стало, меньшее, чем он отделался это легкой простудой в самом начале своего пребывания в Каире. Энрико был в том возрасте, когда юношеский максимализм бил через край и, хоть он и всегда старался вести себя сдержанно и достойно, как подобает священнослужителю, пестрые огни и яркие запахи нового места все-таки смогли переключить его внимание на себя, оставляя все его тяжелые мысли и переживания где-то там на другом континенте.       Он был тут всего ничего, успел насмотреться на многолюдные рынки, где прилавки ломились от количества свежих продуктов, увидел пирамиды, о которых читал только в учебниках в школе и даже побродил по пустыне, что опоясывали караваны с верблюдами. Что правда, пустыни ему понравились больше всего. Эдакий океан из золота, омывающий все вокруг. От этого вида у Пуччи всегда захватывало дыхание. Здешний песок был совсем не таким, как на пляжах в его городе. Ему казалось, что если он сейчас зароется туда рукой, то обнаружит у себя в ладонях настоящее золото, измельченное до состояния крошки. Солнце здесь светило иным образом, подсвечивая, оно лишь усиливало красоту вокруг. Пуччи даже слегка расстроился, наблюдая за тем, как песчинки просачивались сквозь его пальцы, падая в песок и смешиваясь между собой. Особенно приятно было ходить босиком, словно ступаешь по чему-то мягкому и горячему.       Что правда, насколько бы сильно ему не нравилось это место со всеми его достопримечательностями, насколько бы сильно ему не хотелось побродить по узким улочкам столицы, сплошь увешанными лампами и взять себе что-то в качестве сувенира, его главной целью и интересом был тот, ради кого он и приехал в Каир. Ради Дио. Пуччи думал о том, что, не будь у него нужды встретиться с ним, он бы навсегда остался в его родном городе, работая священником и выслушивая различные просьбы прихожан. Он бы зажил спокойной жизнью, похоронив воспоминания про брата, спрятанные под семью замками навсегда, и лишь стэнд его будет ему молчаливым свидетелем. Но судьба его распорядилась иначе и кем был Энрико, чтобы ей противиться. Быть может, встреча с ним тем вечером и была предопределена свыше. Он не знал, но никогда не ставил это под сомнение.       Дио ворвался в его жизнь абсолютно внезапно. Сбил с толку, заставил потерять опору под ногами. В тихой и размеренной жизни священнослужителя таким как он явно было не место. Пуччи должен был быть правильным, следовать обетам и наставлениям, с покорностью нести волю Бога в этот мир. Ему явно не было места рядом с ним, подле него. Такой загадочный, сплошь овеянный тайнами и недомолвками, в мягком желтом свете Дио был красив. Красив настолько, что у Пуччи перехватывало дыхание всякий раз, стоило только вспомнить эти золотые глаза с лисьим прищуром, блондинистые локоны волос и белоснежную кожу. Прекрасный, словно ангел воплоти.       Нет, неземная красота ангелов и в подметки не годилась Дио. Наверное, Пуччи согрешил тогда, возвысив Дио в своих глазах настолько, что он заменил ему того Бога, о котором писалось в Библии. Дио был его личным Богом, тем, которым ни с кем не хотелось делиться. Мысли о таком сокровенном приводили его в восторг, трепет, отчего щеки начинали предательски алеть и ему приходилось погружаться в работу с головой, чтобы выкинуть образ кого-то, ставшего настолько важным за такой короткий промежуток времени. Пуччи и не сомневался в том, что Дио не обычный человек, он даже смог излечить его ногу. Врожденный дефект, который не могли вылечить даже врачи. Он был вынужден прожить хромой всю жизнь, но Дио сотворил чудо, еще больше закрепившись в глазах Энрико как нечто что-то недосягаемое и далекое.       Наверное, в глазах такого Пуччи всегда хотелось выглядеть подобающе, стараться держаться на одном уровне, соответствовать. Но, кажется, все пошло не так, когда в их первую встречу он, споткнувшись, упал, разбросав все свои вещи по полу. Он очень любил вспоминать то, как они познакомились, но этот казус он всегда предпочитал пропускать, а не то снова бы начинал корить себя за резко проснувшуюся неуклюжесть. Так еще и эта книга, совсем не предназначенная для священных стен церкви. Кто бы мог подумать, что Дио знает и об этом. Ему казалось, что Дио в принципе знает все на свете.       Пуччи всего лишь нравилось читать, оттого он и протаскивал иногда с собой различного рода литературу, чтобы скоротать свое времяпрепровождение в одиночестве. Читал он, кажется, все: начиная с каких-либо энциклопедий, заканчивая глупыми романами, которые он раньше брал у сестры, лишь бы не чахнуть в одиночестве. Сидя где-то наедине с собой, он полностью погружался в удивительно описанные истории, а главный романтический интерес всегда в его представлении имел блондинистый цвет волос и теплые карие глаза.       Однако, большинство времени Энрико был предоставлен сам себе. Как бы ему не хотелось провести побольше времени с Дио, с наступлением рассвета он уходил, не позабыв плотно задернуть массивные бархатные шторы, чтобы в спальню не попал ни один луч света. Пуччи все помнил, как и про странную аллергию, не позволяющую Дио находиться на солнце. Он не лез с расспросами, просто старался войти в положение, хотел быть полезным, хотел, чтобы Дио запомнил его больше и ярче всех обывателей особняка. Пуччи уже и сам не помнил, когда в нем проснулись настолько ясные чувства, поэтому на протяжении дня редко заходил к нему, почти никогда и то при крайней необходимости. Возможно, Дио нужно было отдохнуть, но когда все-таки выдавалась возможность встретиться с ним не при луне, мужчина, кажется, даже был рад ему.       Все дневное время суток он либо находился в своей комнате, что-нибудь читая, либо молясь. Даже если он находился далеко от дома, наставлений и священных текстов забывать не стоило, он все еще хотел стать достойный священнослужителем. Дио знал об этом, поэтому специально ради него распорядился обустроить его комнату подобающим образом, с книгами и иконами, отчего Энрико был ему несказанно благодарен. Он хотел его хоть как-то отблагодарить, на что Дио лишь отмахнулся, мол, ему не сложно. Также можно было выйти куда-нибудь, чтобы скоротать время, но здесь часто стояла настолько удушающая жара, что он предпочитал оставаться в помещении.       А с остальными людьми, жившими тут, он не общался. Время от времени их было много, иногда лишь пара людей, но все они выглядели не теми, с кем можно было так просто завести разговор, да и Энрико не стремился. Он просто наблюдал и ощущал явное напряжение между ними всеми, конкуренцию. Но с другой стороны, все они держали дистанцию друг от друга, ведь не знали, у кого какие способности стэндов. По этой части Пуччи мало когда переживал, его White Snake действительно был не из тех, кого не воспринимали всерьез. Да и сам Энрико не уступал, за короткий промежуток времени он успел хорошо овладеть своим стэндом. Узнай кто-то, на что он способен и какие последствия это понесет для жертвы, вряд ли бы к нему кто-либо сунулся.       Пожалуй, единственным человеком, на которого Пуччи бы мог обратить свое сосредоточенное внимание был тот, кого он часто видел в конце коридора рядом с дверью Дио. Ванилла Айс, кажется, так его звали, Энрико слышал, как Дио обращался к нему. Они с ним так и не заговорили, тот ничего не делал и не предпринимал никаких действий. Он просто стоял, поглощенный в мрак коридора и наблюдал. Пуччи часто мог ловить его взгляд на себе, стоило ему только показаться на этаже, он ощущал эту тяжесть, давящую ему в спину и мрачность всех его побуждений. Энрико бы соврал, если бы сказал, что ему нет дела до его способностей, от Ваниллы исходила сильная, очень сильная аура и первым желанием Пуччи было призвать White Snake, отняв его способность. Но он знал, что тот его не тронет. Ванилла разделял всех на «друзей» и «врагов» Дио, оттого они так и ходили вокруг до около, лишь изредка кидая взгляды друг на друга.       Оттого он и настолько самозабвенно ждал ночи, ведь знал, что только тогда он наконец-то сможет провести хоть немного времени с Дио. Ради такого он был готов прождать хоть целый день, окруженный обществом обывателей особняка, лишь бы дождаться его. К счастью, на внимание к скромной персоне Энрико он не скупился, что второго несказанно радовало. С ним хотелось говорить, обсуждать самые разные вещи на свете. И Дио слушал его и, казалось, знал ответ на любой из его вопросов. Энрико не знал, сколько ему было лет, он всегда выглядел молодо, всегда выглядел красиво. Словно цветок, один раз распустившись, он больше не увядал, непрекращающаяся жизненная сила словно исходила от него, отчего у Энрико всегда перехватывало дыхание.       Возможно, Дио и выглядел молодо, но смотрел на мир и рассуждал как человек, живущий уже не одно столетие. В его карих глазах, которые у людей его возраста должны гореть от всего неизведанного, плескалось неожиданная мудрость с проницательностью. Дио представлял собой человека, у которого все схвачено, который все знает и на которого определенно можно положиться. Иногда он даже говорил забавными и непонятными фразами, используя выражения и манеру речи, уже давно ненужную и позабытую в их современном обществе. Кажется, подобное Энрико встречал только в исторических романах про 19 век, а на расспросы Пуччи, где он столько всего узнал, отвечал уклончиво и лишь загадочно смотрел куда-то вдаль. У Пуччи иногда даже складывалось впечатление, что Дио был человеком из совсем далекой от его эпохи. Он не интересовался новинками, то, чем люди пользовались на постоянной основе, для него было диковинкой. Однажды Энрико пришлось объяснять ему, как устроена элементарная кофемашина, пользоваться которой тот умел с малых лет. Он находил забавным наблюдать за тем, как Дио с внимательным лицом слушал очевидные вещи, что-то там себе запоминая. Энрико пообещал, что когда-нибудь обязательно покажет ему, как делать в ней кофе и они выпьют вместе.       А еще они часто могли выходить куда-нибудь. Поскольку приехал Пуччи в Каир совсем недавно, Дио любил водить его бесчисленными узкими улочками столицы и самолично рассказывать о достопримечательностях, прочитанных из книг, либо устраивать гастрономические туры, в которых единственным оценщиком был Пуччи. На вопросы о том, почему тот не ест, Дио снова начинал рассказывать ему про аллергию на большинство продуктов, Энрико же оставалась ему только посочувствовать.       Энрико трет глаза и зевает, прежде чем подняться с кровати, чтобы окончательно проснуться. В погоне за временем, проведенным с Дио его самой большой трудностью было выстроить свой режим так, чтобы не уснуть раньше времени. На самом деле, иногда он даже старался спать днем, чтобы не чувствовать усталости ночью, но всякий раз, как только маленькая стрелка на старых часах доходила до двенадцати, его начинало клонить в сон. Наверное, не веди он себя так активно из-за путешествия в другую страну, он бы не чувствовал настолько сильной усталости под конец дня, но, все-таки, по-другому он не мог.       Он медленно встает и направляется к балкону, вход в который был прикрыт тонкой тканью цвета песка в тех самых пустынях, в которой он уже успел побывать. Из-за ночного прохладного воздуха она слегка развивается в разные стороны, ходит туда-сюда. Ему кажется, что, прикоснись он к ней, чтобы отодвинуть, и она рассыплется у него в руках, словно настоящий песок, и упадет к ногам, стираемая воздухом. На ощупь она мягкая и сквозь нее почти ничего не видно, будто портал в другое измерение, про которое он читал в книгах, будучи маленьким. Кажется, все вещи в особняке Дио были волшебными, непонятными. Что ж, повезло, что теперь Пуччи было трудно напугать обычными странностями.       Босыми ногами ступать по мраморному полу некомфортно, отчего от сначала некоторое время переминается с ноги на ногу, чтобы привыкнуть к резко изменившейся температуре. Холодный ночной воздух забирается под легкую атласную кофту, обволакивает и охлаждает все тело, отчего смуглая кожа мгновенно покрывается мурашками. Энрико непроизвольно обхватывает плечи руками, слегка потирая их. Видимо, придется купить на ночь что-то более теплое, если он снова не хочет простудиться или заболеть. Все-таки, он еще не особо хорошо был приспособлен к здешним погодным условиям. Он тихо подходит к перилам, стараясь не потревожить покой еще одного человека, стоящего с ним рядом. Хотя, как бы бесшумно и осторожно он не передвигался, о том, что он придет знали, кажется, с того самого момента, как он распахнул глаза и чуть шевельнулся на той самой кровати. У него был удивительно чуткий слух.       Пуччи часто бывал на этом балконе. Дио любил тут подолгу стоять и рассматривать людей с высоты нескольких этажей. Он называл их муравьями, а Пуччи, опершись на перила и свесив голову вниз, не мог с ним не согласиться. В этом районе они проходили не часто, кажется, Дио специально выбрал место побезлюднее, но за ночь не редко можно было встретить забредших сюда путников, туристов или местных. С высоты они казались очень маленькими, будто черными точками, действительно похожими на муравьев. Они постоянно куда-то спешили, находясь в постоянно бешенном темпе жизни, ни минуты покоя. А Дио, стоя где-то сверху, свысока наблюдал за прохожими и думал о чем-то своем. Пуччи умел наблюдать, ему даже иногда казалось, что тот над ними насмехается, настолько уверенной была его поза. Но, все-таки, мельтешению в толпе он бы предпочел стоять здесь. В особняке Дио время как будто останавливалось, спешить было некуда.       А еще Пуччи очень хорошо запомнил этот балкон, ведь здесь Дио его впервые поцеловал. В ту ночь так же было зябко, они также стояли рядом, Пуччи также было холодно. И небо в ту ночь было чистым и ясным, без единого облака. На нем сверкали и переливались тысячи звезд, которые отражались в темных, словно то самое ночное небо, глазах Энрико, когда Дио аккуратно притянул его к себе, чтобы согреть. Получилось, конечно, паршиво — Дио сам был холодным, словно высеченный искусным скульптором из морозной глыбы льда, правда в его взгляде совсем не чувствовалось того холода, что он источал, скорее какое-то замешательство и заинтересованность. Только вот Энрико теперь стало вовсе не холодно. Отчего-то его щеки раскраснелись, а дыхание участилось. Он совершенно не знал, куда себя деть, когда Дио, шепнув ему закрыть глаза, коснулся его губ своими. В полной темноте ощущения обострились в сто раз и его будто пробило током от новых ощущений, отчего он с опозданием сообразил, что отвечает на его поцелуй. Губы у Дио были невообразимо мягкими, а еще холодными, он совершенно не дышал, к счастью раскрасневшийся Пуччи этого не ощущал.       — Извини, я не смогу согреть тебя, — прорезает Дио тишину ночи. Кажется, ему даже не нужно было разворачиваться, чтобы увидеть, что Энрико здесь. — Лучше возвращайся обратно, сегодня холоднее, чем обычно, — не то чтобы он чувствовал разницу, после обретения бессмертия все слилось для него в одно — и жара и холод больше не ощущались для него так явно, когда он был простым смертным, но ради этого мальчишки пришлось учиться чему-то новому. Поначалу Дио даже корил себя за излишнюю, не притворную, как это часто бывало с остальными его приспешниками, сентиментальность по отношению к обычному смертному, который сейчас смешно переминался с ноги на ногу.       — Ничего, я немного постою, — отвечает ему Энрико, втягивая носом ночной свежий воздух. Отнекиваться и говорить, что ему вовсе не холодно, было бесмысленно, иначе бы он точно наткнулся на проницательный сощуренный взгляд лисьих глаз. — Идем со мной, иначе замерзнешь и заболеешь.       Энрико искренне недоумевает, почему до него начинает доноситься тихий смех Дио, что постепенно становится громче. Он действительно не понимал, что в его словах тот мог найти что-то настолько смешное, учитывая тот факт, что смеялся Дио редко. Быть может, он просто смеялся над ним? Над его глупой юношеской обеспокоенностью? Выражать беспокойство он привык только о своей ныне почившей Перле, с чужими людьми он всегда оставался сдержанным и старался не переходить фантомную черту. Но он думал, что, раз с Дио (подумать только) его теперь связывают более чем дружеские отношения, он мог бы себе позволить вести себя с ним более откровенно, не как с другом. Теперь он чувствовал себя пристыженным.       — Ты так очарователен в своей простоте, — совершенно серьезно произносит Дио, более не смеясь.       Разумеется, Пуччи не знал, кто он такой на самом деле. Дио ему не рассказывал, оттого тот иногда и смешил его действительно забавными фразами. Дио знал, что тот хотел как лучше и смеялся над ним, что удивительно, не со зла, просто Энрико иногда часто для него вел себя непонятно, его отношение к нему заставало Дио врасплох. Он уже и не помнил никого, кто действительно переживал за него. Кто бы поинтересовался о его самочувствии и посоветовал бы не стоять на холоде, ведь можно было действительно простудиться и заболеть. Особенно во времена его юности, когда даже малейшая простуда из-за плохо развитой медицины часто заканчивалась летально. Он не помнил никого, кто бы ему такое говорил, кроме своей матери.       Она умерла, когда он был еще совсем маленьким, наверное, ему было лет восемь или девять. С того момента прошло слишком много времени, целый век, Дио уже совсем не помнил лиц тех, кто окружал его в тех лондонских трущобах, но забывать лицо матери было, ему кажется, обиднее всего, но принял он это спокойно, все в этом мире рано или поздно стирается из памяти. Они не жили в то время, когда можно было так легко сфотографироваться, как сейчас, его семья была настолько нищей, что у них не было даже портретов, хотя, такая проблема была у всех представителей низшего класса его времени. Разумеется, никаких воспоминаний про мать у него не осталось, только смутные обрывки и ощущение чего-то теплого, но уже давно угасшего и очень далекого, а еще чистая злость на отца, который и довел ее до смерти. Будь он только взрослее и сильнее на тот момент, он бы обязательно ее защитил. Наверное, ему бы многое хотелось сказать ей, выпади им возможность снова увидиться, но это уже более невозможно, теперь он бессмертен, а она давно умерла.       — Я не хотел тебя обидеть, — Дио отрывается от перил и шагает к, кажется, надувшемуся Энрико. Он приобнимает его за плечи и целует в висок. Видимо, такое своего рода «извинение» действует, оттого Энрико льнет к нему ближе. — Хорошо, я пойду с тобой.       В одной кровати с Дио тепло. Пуччи больше не чувствует неловкости, когда они лежат вместе. Поначалу было немного странно осознавать себя лежащим в кровати с другим мужчиной, так еще и так близко. Раньше он бы вряд ли допустил мысль о том, что такое когда-либо случится, но сейчас ему даже нравилось. А Дио, видимо, с самого начала не чувствовал никакого смущения и не считал это чем-то зазорным. Пуччи не завидовал (он бы ни за что не стал завидовать ему), скорее восхищался его непринужденностью, наверное, Энрико многому бы стоило поучиться у него.       Пуччи было мало ночи, для него она проносилась с невероятной скоростью. Не успевал он обернуться, как на горизонте постепенно начинало светать, только что пробужденное солнце окрашивало горизонт в ярко-алый. Это значило, что их мимолетная встреча подходила к концу. Он обычно уходил первым, тихо закрывая за собой дверь, а Дио просто провожал его взглядом, иногда кидая ему в след, что будет ждать его следующей ночью, а невидимые песочные часы снова приходили в действие. Прощаться не хотелось, но оттягивать неизбежное и требовать больше внимания было бессмысленно, он не хотел, чтобы Дио устал от него, к тому же, ему надо было отдохнуть. Да и Пуччи, откровенно говоря, тоже — по приходу к себе, он засыпал мгновенно после бессонной ночи.       Но сегодня спать хотелось особенно сильно. Возможно, это было как-то связано с погодой, а возможно потому, что Дио сейчас лежал рядом с ним. Он ничего не говорил, просто молчал и думал о чем-то своем. Он мог часто так подолгу размышлять, уходя в себя, а Пуччи предпочитал не беспокоить его и не спрашивать. Он просто ждал, тем более, за таким задумчивым Дио было интересно наблюдать. Сразу хотелось узнать, какие мысли посещают его голову, но навязываться ему не хотелось. Если захочет — сам расскажет. Тем более, Дио часто делился с ним своими планами и идеями и Энрико не мог не чувствовать гордость по этому поводу. Но, скорее всего, истинная причина его сонливого состояния была проста — его организму просто надоел недосып и он решил в кои-то веки выспаться прямо сейчас. Правда, время он выбрал очень неподходящее.       — Ты засыпаешь, — усмехается Дио, констатируя факт, когда Энрико роняет голову на его вовремя подставленное плечо. — Всему виной наши встречи, я ведь не сплю по ночам.       — Нет, — произносит Энрико под лукавый взгляд Дио, усиленно прогоняя накатившую на него сонливость. Он пытается встать, но, видимо, у Дио на этот счет свои планы. Вместо того, чтобы дать ему подняться, он удерживает его на месте, сгребая в охапку. — Не правда.       Естественно, Пуччи не хотел говорить ему о том, что вот-вот уснет. Он знал, что, как только Дио прознает об этом, сразу отправит его к себе отсыпаться. Но ему ведь так хотелось задержаться с ним подольше, рассказать что-то или выслушать. Он уверен, что у Дио всегда найдется тысяча историй или идей, которыми он бы хотел с ним поделиться. Всему виной эта проклятая сонливость.       — Не ври мне, — гортанно отвечает ему Дио.       В присутствии этого обычного, на первый взгляд, смертного Дио становился более… заботливым? Он сам иногда удивлялся тому, как разительно он меняется наедине с этим священником. И, что самое удивительное, Дио не хотелось что-то менять в этом странном отношении к нему, менять что-то в их связи, что образовалась так внезапно. Что уж тут таить, почти все, кто когда-либо лежали с ним в одной кровати, часто не доживали до утра, брошенные обескровленные где-то на лестнице. Не догадываясь об этом, Энрико спокойно лежал с ним рядом, вел себя расслабленно и даже чувствовал себя в безопасности. И это было довольно иронично, если бы он знал, с насколько опасным существом он предпочитал проводить все свое время.       — Время и вправду позднее, — Дио целомудренно целует Пуччи в макушку, — Тебе действительно лучше поспать.       — А как же ты? — сонно спрашивает Пуччи. — Когда я проснусь будет уже утро и мне придется уйти. Мы ведь даже толком поговорить не успели.       — Я буду рядом все это время, пока ты не проснешься, — заверяет его Дио. — Тем более, я никуда не спешу, у меня есть время всего мира. — он разговаривает уверенно и спокойно, его слова все-таки убеждают Энрико послушаться его. У Дио ведь есть время всего мира. Интересно, а в этом мире у Дио найдется немного времени для Пуччи?       Не проходит и пяти минут, как Энрико сдается. Все-таки, лучше ему уснуть сейчас, наверное, Дио будет рад. Тем более, он пообещал быть рядом с ним, это не могло не успокаивать. Эти несколько месяцев смешались для него в один беспокойный комок, он уже и не помнил, когда чувствовал себя настолько умиротворенно с того момента, когда в последний раз говорил с Перлой. Ему казалось, что вместе с ней ушла половина его души, вырвалась с корнем и до сих пор не зажила, изредка кровоточа, рана была еще слишком свежей. Но Дио, его присутствие и все в нем странным образом умудрялись заполнять эту проплешину в беспокойном сердце Пуччи, даря ему те забытые теплые чувства, которые он уже и не надеялся ощутить. Все-таки, Дио был удивительным.       Дио и вправду остается вместе с ним. Бережно хранит его сон и внимательно следит, чтобы его никто не нарушил. Даже призвал свой стэнд, The World, чтобы тот потушил свечи и накрыл Энрико одеялом. Самому вставать не хотелось, уж слишком хорошо он устроился, да и ненароком разбудить Пуччи у него желания не было. Несмотря на внушительную комплекцию, The World движется бесшумно и быстро, словно машина, беспрекословно выполняющая приказы своего обладателя. Закончив с поручением, он молчаливо испаряется, оставляя их наедине.       В свете луны, свет которой лился из не зашторенного окна, Энрико был по-особенному прекрасен. Кажется, ему снилось что-то хорошее, раз его лицо сохраняло выражение полной безмятежности. Он просто сопел, уткнувшись носом в его шею. А Дио просто любил наблюдать за ним, пока тот спит, держа за руку. По сравнению с ледяными руками Дио, руки Пуччи всегда были теплыми, поглаживать его ладони было сродни удовольствию. Он иногда сам удивлялся, как он смог так проникнуться к кому-то другому, и как смог позволить кому-то так далеко пробраться в его сознание, если сам давно решил, что не позволит этого никому. Все-таки, Пуччи был удивительным. Дио будет рядом. И пусть весь мир подождет.