О кошачьих ушках Атоса

Распахнув глаза Арамис сквозь ночную темноту разглядел уже ставший знакомым потолок. «Это входит в привычку» бездумно отметил молодой человек и повернулся набок, чтобы увидеть, как лунный луч, проглядывая из-за неплотно затворенных штор гладит по плечу лежащего подле него Атоса. Свет обволакивал плечо, контрастами элегантных теней вырисовывал мышцы, ненавязчиво наводя на мысль о силе, дремлющей сейчас в этой белой руке, силе, обитающей в этом человеке. У человека помимо силы были красивое лицо и красивая же душа, и хоть сейчас луна освещала только часть руки, Арамис, слышавший в ночной тишине глубокое дыхание Атоса и чуть более частое — свое, прилёг на сгиб своей же руки и принялся всматриваться — видя больше, чем позволяли ему его мечтательные голубые глаза. Он смотрел и смотрел, и, видно, одна из тех светлых влюбленных мыслей, что заполняли его хорошенькую головку, проникла во внешний мир и пробудила спящего. В темноте сдержанной яркостью вспыхнули белки карих глаз и устремились взглядом к голубым. — Здравствуй, — нежно улыбаясь, тихо прошептал Арамис. — Здравствуй, — отозвался тем же тоном Атос, и губы его тоже растянулись в улыбку. Арамис улыбнулся еще шире и подвинулся ближе к любовнику. Оба были одеты в ночные сорочки, и эта скромность умиляла молодого человека. — Вы принесли меня сюда, — произнес он, настигая лицо мужчины, обнимая его ладонями, — скажите же, как все прошло.? Он ничего не помнил — почти ничего. Помнил, как д’Эртуа принес вино, и как они долго разговаривали о чем-то малозначительном. — А о том, как разделись и полезли с ним в постель? В голосе Атоса звучала горькая насмешка, но Арамису было не до его чувств — у него были свои собственные, и то были шок и недоверие. — Я не мог… — прошептал он испуганно и схватился руками за руки Атоса. Тот их не одергивал, — поверьте, я бы ни за что… — Я верю вам, — вздохнул расстроенно тот, — я попробовал вино — от него меня тут же стало клонить в сон. Он опоил вас, Арамис… Прежде чем тот сделал пугающие выводы, Атос рассеял их, заверив, что он, д’Артаньян и д’Элсьи успели бы прежде, чем случилось непоправимое. — Но даже если бы не успели, милый мой Рене, — произнес Атос, успокаивающе гладя недоверчивого возлюбленного по волосам, — д’Эртуа к нашему приходу уже превратился в кота. Мы нашли на полу пустую бутыль из-под зелья. — Так все получилось! — воскликнул тогда Арамис, — о, Атос, как я рад, что все позади! Он принялся осыпать его лицо счастливыми поцелуями, и Атос, улыбаясь, ловил их, соединяя их губы в поцелуи искрящейся радости, но пока все лицо Атоса — его щеки, веки, скулы, виски, подбородок и лоб не были усеяны ковром из ласковых прикосновений губ Арамиса, тот никак не мог остановиться и услышать то, что тот пытался сказать. — Все так, но теперь у нас две кошки, и с ними нужно что-то делать, — сказал, отсмеявшись, Атос. Арамис тотчас же заподозрил неладное и спросил с опаской: — Вы ведь не причинили д’Эртуа вреда? Атос покачал отрицательно головой и тот облегчённо вздохнул. — Слава богу, — сказал он, — в таком случае, положитесь на меня. Завтра утром у д’Эртуа и госпожи Муварье будут апартаменты, о которых уличные кошки могут только мечтать. Мужчина хмыкнул: — Это практически любые. — Увидите, — отозвался с усмешкой Арамис и приподнялся, чтобы поцеловать его в губы. Атос не стал выяснять сейчас о судьбе двух оборотней, тем более что их доверили сторожить д’Артаньяну и д’Элсьи, которые, едва Констанция приняла предсказуемое, в общем-то, решение в пользу более молодого из них, позабыли свои разногласия и даже, вроде как, сдружились и без какого-либо протеста согласились по очереди караулить арестованных кошек до утра. Потому Атос без зазрения совести предался восторгу любви. Он обхватил азартными руками прекрасное и отзывчивое к его ласкам тело Арамиса и поцеловал его в горячие податливые губы, с тихим шелестом задевая щетиной густых усов его тонкие напомаженные усики. Следовало бы одернуть шторы, чтобы видеть друг друга, но страшно не хотелось тратить на это время, ведь их губы, их руки, их тела соединялись в непрерывном замысловатом танце, который ни одному из них не хотелось прерывать даже на мгновение — довольно и тех мучительно долгих секунд, потраченных на то, чтобы снять столь бессмысленные для них сорочки! Тихие просящие стоны сплетались с успокаивающим жарким шепотом, признания в любви — со звуком мокрых ненасытных поцелуев, ритмичные шлепки тела о тело — со сладострастными вздохами и скрипом деревянной кровати. — Мое имя Оливье, — прошептал Атос, прежде чем перехватить возлюбленного под бедра и без предупреждения ускорить движения. У того голова кружилась от жара его тела, от блаженства страсти и от ощущения физической и душевной наполненности, но он все же расслышал и переспросил. — Я не сказал вам своё имя тогда, хоть вы назвали свое, и это было несправедливо. Я граф Оливье де Ла Фер. Арамис прекратил двигаться ему в такт и замер, глядя на любовника во все глаза, хоть и смутно различая его лицо сквозь темень. Атос тоже остановился и застыл, придерживая того под бедра, не понимая, что он сделал не так и отчего-то смущаясь спросить… Повисло неловкое молчание. Но вдруг Арамис расхохотался и обхватил его поясницу ногами — мол, продолжайте. — Что? Что вас так развеселило? — спросил, с облегчением улыбаясь, Атос, послушно вновь начиная прежние движения и наклоняясь лицом к любовнику. — Вы истинный дворянин, — смеясь и целуя его в губы проговорил Арамис, — какое подходящее время вы нашли, чтобы представиться! Атос тоже рассмеялся и, перехватив касание его губ, превратил их лёгкий поцелуй в сладкий и тягучий словно густой ароматный мёд. * * * На следующее утро Его святейшество кардинал Ришелье получил небывало короткое письмо от давней любовницы, которая, по ее словам, соскучившись, решила послать ему весточку из Австрии — приложив для подтверждения подлинности письма серебряный гребень, украшенный изумрудами — тот, который она часто использовала в его присутствии. Дама просила «позаботиться о котятках», поскольку ни один австрийский подданный не обладает такой чуткостью, такой нежной душой и такой привязанностью к этим созданиям, каким обладает ее возлюбленный кардинал. Она была уверена, что тот даст бедняжкам приют и будет относиться к ним как к другим своим любимицам — а они в ответ непременно полюбят его всем своим кошачьим существом. «Вверяю их вам как некогда вверила вам своё сердце» завершалось письмо, а рядом с подписью красовался оттиск розовой помады в виде поцелуя. В сентиментальном порыве прикладываясь губами к этому оттиску, растроганный словами прекрасной женщины кардинал не подозревал, что целует след от поцелуя мужчины, а именно — Арамиса — хитреца из мушкетерской гвардии, с которым у Ришелье, как оказалась, была общая знакомая. Как и не подозревал, вытаскивая поочередно из соломенной корзины двух котов, в ужасе узнавания глядящих на него круглыми глазами, что трёхцветная дрожащая в его руках кошка была на самом деле домовладельцей и одновременно пособницей колдуньи, а рыжий красавец-кот и вовсе приходился ему дальним родственником. — Что же, добро пожаловать, — нежно улыбнулся кардинал новым питомцам и погладил каждого вдоль теплой мягкой шерсти.