high school sweethearts

сонхун влюблён в сону. до слёз. вот только этих слёз он ни в жизнь не покажет. потому что гораздо больше паку нравится наблюдать за тем, как плачет его любимый – не от горести и не от печали. от наслаждения. слёзы сону – сильнейшая власть в его руках, ведь за них сонхун готов отдать всё, и киму даже не нужно прикладывать особых усилий, чтобы старший захотел вмиг положить весь мир к ногам сону, принёс ему на закуску целую вселенную и надел на младшего венец бога.  ведь сону в два счёта может заплакать.  сону ранимый, чересчур – его всегда изнутри задевают трогательные сцены фильмов и даже мультиков, трудно без слёз принимать подарки и поздравления, потому что в такие моменты всё очень и очень конфетно-мило, и сону, несложно догадаться, также легко расстраивается, иногда совершенно по пустякам. ким очень воздушный, нежный и чувственный, натура лиричная, немного тревожная и печально-мечтательная, ничего с этим не сделать, только смириться. и сам сону смирился уже давно, но вот в школе другим ребятам по неизвестным причинам почему-то было ужасно трудно принять факт того, что где-то по коридору бродил мальчик-плакса.  ещё в детстве многие понимают, что слёзы – довольно мощный рычаг давления. однако истошные слезливые крики маленьких плакс одновременно могут как разжалобить, так и взбесить.  сону раздражал. потому что плакать из-за плохих оценок глупо, даже если тебя не столько расстраивает падение в ученическом рейтинге, сколько возможность вновь получить нагоняй от родителей впридачу с домашним арестом из-за того, что банально не смог найти в себе сил на зубрёжку уроков. кого это волнует, сценарий для многих классический, но все почему-то держат свои эмоции при себе, а этот ничтожный нытик ким сону нет. "просто нужно лучше стараться." сонхун влюблён в сону с тех самых школьных времён и любит и по сей день, уже будучи достаточно успешным дизайнером украшений. на жизнь в любом случае хватает.  пак, наверное, не заметил, как чокнулся ещё в подростковом возрасте, потому что это странно – любоваться плачущим человеком, парнем, учащимся на один класс младше, и думать о том, как помочь утереть ему слёзы. какая-то навеянная хаотичными мыслями из-за учёбы глупость. противоречивая незадача лишь: будто школа сонхуна вообще когда-либо волновала чем-то, кроме шанса выпросить в столовой дополнительных дрожжевых булочек с фасолью или изрисовать конспекты цветочными завитками.  сонхун не извращенец, нет, вырос в самой обыкновенной среднестатистической семье, просто слёзы в каком-то роде – эстетика. глаза, точно слепой художник, пишут произведения искусства без холста и красок, и это не может не вызвать восторга. пак творческий, немного отрешённый, погружённый в свою никому непонятную глубину мыслей – видит порой смысл там, где его и быть не может, а чётко изложенные, безупречные, выверенные идеи бунтарём считает бессмысленными. прямо как в мире алисы в стране чудес, где всё перевернуто.  сону же в глазах сонхуна – неоспоримый шедевр, недостижимо прекрасное, созданное дивными фавнами и волшебными нимфами, проклятыми, однако, за попытку превзойти само совершенство (но они превзошли).  семнадцатилетний сону желал тайно покрасить волосы в мятный, в цвет начинки в любимом шоколаде со вкусом "минт-чоко", купить в тайне от родителей одноразку с виноградом, потому что запах сигарет абсолютно не переносим из-за отца, вечно дымящего в туалете, но курение, несмотря на отвращение, говорят, вроде как помогает бороться со стрессом; а ещё помимо всего ким мечтал обратить на себя внимание пак сонхуна, что на год старше, весь из себя такой чудной инопланетянин, плюющий на правила и вопреки школьному уставу красящий волосы в серебряно-белый, чтобы под тон бумаги и мела – хоть что-то учебное.  сонхун читал книги, абсолютно не связанные со школьной программой, коллекционировал минералы и ракушки и хотел уехать далеко-далеко, ближе к океану, забрав сону в охапку с собой, чтобы потом вместе пытаться построить что-то своё. как же по-юношески банально, наверное.  слёзы кима – просто естественный ответ организма на происходящее в жизни, но он, этот протест, так не нравится его одноклассникам. прозвище "плакса", кажется, уже въелось прямиком в кости, стало тенью; привязалось к лодыжкам гремящими банками, теми, что достали из мусора, и приклеилось надоедливой жвачкой, которую жестокие школьники так и норовят сунуть в волосы одноклассника. сону не обращает внимания, но капли сами падают с глаз, и он смеётся сквозь слёзы. ведь со временем почему-то та реакция, что поначалу вызывала раздражение, теперь становится той, которую больше всего хотят видеть в ответ на издёвки.  ким считает себя лучше других, если честно, вокруг идиоты, не видящие дальше собственного носа, но где-то под рёбрами всё равно предательски скребётся что-то гаденькое – тошнотворное послевкусие, вероятно, от жёваных бумажек, летящих в затылок через пластиковый корпус дешёвой ручки, или из-за попыток вновь вырвать книжку прямо из рук сону, а потом сфоткать его исподтишка на стащенный из коробки учителя телефон – такого растерянного, готового в любой момент, как девчонка, разрыдаться.  "подавитесь" – прошепчет ким сам себе и показательно выйдет в уборную во время урока, потому что в носу вдруг снова мерзко заколет.  сону нестрашно заплакать и в классе – плевать, ведь слёзы не слабость, просто уже надоело давать людям то, чего они так хотят, устраивать бесплатные представления. ким слоняется между стен до конца коридора, достаёт спутанный комок наушников из кармана формы и, даже не распутывая, еле-еле вытянув проводки с двух сторон, вставляет в уши. телефоны на учебное время забирают, а потому успокаивающей мелодии просто не послушать, но сону нравится белый шум, звенящая тишина, в конце концов, нравится напеть в голове любимую песню и представить, что сейчас звучит именно она.  лучше для надёжности спуститься на цокольный. там шанс встретить кого-то сокращается просто до тысячных одного процента.  кафельные стены в туалетах вечно холодные, и ким прислоняется спиной, сняв и скомкав в руках неудобный узкий пиджак, чтобы всецело насладиться приятной прохладой. так стресс хоть немного уйдёт. тело обдаёт лёгкой волной мурашек, и сону больше не пытается сдерживаться. ким не плачет навзрыд, нисколько, ему, кажется, уже даже не обидно в силу привыкания, лишь ощущение, будто кто-то выкрутил ручку воображаемого крана в глазах, и теперь слёзы льются рекой, спокойной и монотонной.  сонхун лежит, раскорячившись, на узком подоконнике маленького окошка в уборной, лениво свесив левую руку и ногу вниз, лишь бы только телу было чуть больше места. правая ступня пачкает стену подошвой кеда (зато так есть лишняя точка опоры), а другой рукой, неудобно уперевшись локтем в стекло, в тетради, вроде бы даже не школьной, создаётся набросок какой-то цепочки; графит переодически скрупулёзно растирается пальцем для передачи теней и объёма.  опять пак сонхун прогуливает. такими темпами перекочует в список школьных хулиганов наравне с драчунами, у которых словно по щелчку пальцев из ничего возникают претензии к другим, и срывающими занятия бездельниками, желающими неуместно заявить о себе неизвестно к чему. пак, конечно, не идеально соблюдает дисциплину, но тем не менее ни к одной из вышеупомянутых групп не относится. он скорее вечный наблюдатель, осторожный, флегматичный и забивающий на всё, что его не касается. никогда не полезет туда, где есть угроза напороться на проблемы и, к сожалению, первый шаг также не решающийся сделать, если при этом удобная возможность не подвернётся. не нравится сонхуну искать себе приключений на одно место, даже если они кажутся достаточно занимательными. такими, как, например, ким сону.  но, слава предкам, наконец-то звезда удачи рухнула в сонхунов сад.  младший смотрит лишь перед собой, в белую-белую дверь одной из кабинок, а пак тем временем упирается взглядом в тёмную макушку сону и даже убирает карандаш от бумаги. увлекательно. ким, наверное, просто не может не притягивать к себе взгляды, хорошо это или плохо. в конце концов, и не интересующийся сплетнями сонхун тоже уже слышал, о "плаксе", что начинает рыдать абсолютно на ровном месте. выходит, пак узнал бы о сону, даже если бы не проявлял личного интереса к его персоне. получается, уже чёртова судьба какая-то, хотя сонхун в неё, в общем-то, не особо и верит.  — плохой день? — пак спрыгивает с подоконника, стряхивая с штанов невидимую пыль, и с напускным пафосом, когда сону, казалось бы, даже не смотрит, прокручивает в пальцах карандаш, прежде чем убрать вместе с тетрадью в сумку.  ким лишь надеется, что голос того самого пак сонхуна, что учится на класс старше и носит платиновый блонд, ему просто мерещится, а размытый из-за слёз силуэт перед глазами – обыкновенный плод воображения. быть может, сону сам себе не признается, но если бы такой, как сонхун, оказал ему поддержку, ким бы скорее всего не был против. однако в остальном сону достаточно гордый, чтобы такое сказать или попросить что-то у малознакомого. опосредованно и непрямо, но всё-таки знакомого, в одной школе учатся ведь, друг о друге наверняка слышали. и чисто в теории ким может обратиться за помощью к сонхуну-сонбэ, но кому это надо, правильно?  — день, в общем и целом, нормальный, люди только паршивые. — сону без понятия, зачем говорит что-то такое, личное; громко выдыхает через рот и медленно про себя считает до десяти. помогает, наверное. в любом случае уже хватит распускать нюни.  — попробуй представить, что они голые, например, а потому выглядят нелепо и пристыженно. — сонхун говорит с едва уловимой заинтересованностью, продолжая зачем-то уверенно держать маску равнодушия, но при этом, однако, опускается на корточки, чтобы не смотреть на младшего свысока.  интересно, пак всегда сам себе так противоречит?  сону чувствует себя уставшим, хотя, кажется, особо не напрягался сегодня, атмосфера нагнетающая просто. тупоголовые одноклассники, скорые контрольные, невозможность выговориться из-за страха быть непонятым, и эти бесконечные слёзы, что вырываются из глаз снова и снова, словно внезапный ливневый дождь. чтобы стало хоть чуточку легче, возможно.  — фу. — ким сдавленно нервно усмехается. пак говорит совершенно не к месту.  наушники вновь комкаются, возвращаясь в карман. говорить с заткнутыми ушами вроде как неприлично. сону откидывается, расслабленно растекаясь по полу, и затылком слегка бьётся о кафель. почти не нарочно. всё же, когда плач не сигнал тоски, светлой грусти или искренней радости, даже не детская реакция на боль, это способ сожрать внутри себя всю агрессию.  капли слёз горячей росой остаются на коже. 

could you hold me through the night?

сможешь ли ты обнимать меня всю ночь напролёт?

put your lips all over my mine salty face when i start cryin'?

прикасаться губами к моему заплаканному лицу?

— я рад, что ты улыбнулся. твои слёзы невероятно красивы, но, знаешь, улыбка тебе тоже к лицу. нельзя не заметить, ты довольно милый, ким сону.  — не нужно успокаивать меня комплиментами.  — мой метод успокаивания звучал раньше. — паку подставкой под локти служат колени, а голова из стороны в сторону ходит, задумчиво наблюдая за медленными движениями парня напротив. глаза у него только нечитаемые, сонхун в них явно что-то укромное прячет. — вообще-то я говорю от всего сердца, несмотря на то, что мне это, признаться, довольно трудно даётся.  — растрогаешь сейчас, снова заплачу.  — по крайней мере, это будут уже другие слёзы.  — для плакс всё равно нет никакой разницы.  — ну уж нет, она определённо есть.  старший немного нелепыми гусиными шажками подбирается ещё ближе, переносясь на колени, что (абсолютно случайно) самовольно перешагивают через вытянутую ногу сону, в результате чего получается какая-то несуразная вереница из чередующихся ног. пак ищет дополнительную опору руками, оставляя отпечатки от тёплых ладоней на прохладной стене, и нагло заглядывает в лицо сону, словно целенаправленно пытается выцепить что-то среди печально-изящных черт.  сонхун считает, что ким – человек чересчур нежный и романтичный, у него слишком большое для его хрупкого тела сердце, в котором все чувства, коих, кажется, чрезвычайно много, ну просто не помещаются, а потому выходят наружу вперемешку с солёной водой. подростки так жестоки: сону раскрывает свою душу, чтобы в неё, по всей видимости, лишь пустили смешок, точно эхо в бездонную яму, а после вдобавок плюнули. бескультурье и чванство в попытках казаться лучше на фоне других.  с поведения некоторых особей сонхуну, честно говоря, иногда даже смешно (но только не тогда, когда дурные обстоятельства задевают сону).  поэтому сейчас, подловив момент, пак большими пальцами слёзы кима заботливо убирает, хаотично растирает по лицу влагу, лишь бы только подольше прикасаться к чужой мягкой коже, и, не моргая, смотрит за тем, как в глазах тут же появляются новые жемчужины слёз.  сонхун не может разобрать, нравятся ли ему все плачущие люди (он, впрочем, на других не сильно-то обращал внимание) или только ким сону, но последний определённо занимает среди остальных особое место. странно ли это? возможно. однако у каждого, пожалуй, есть свои скелеты в шкафу. сонхун – поклонник необычайной красоты, которую можно найти даже в банальных вещах и явлениях. в слезах тоже есть что-то особенное – манящее, недоступное, скрывающееся где-то на далёком дне глазниц.  пак откровенно не понимает, почему младшего дразнят. неужели все настолько слепые? ким сону выглядит как чёртов ангел, когда плачет (и когда нет тоже). он искусство. чуть покрасневшие веки и проявившиеся капилляры всегда делают плачущие глаза более яркими, подчёркивают тёмно-ореховую уникальную радужку, а ещё в них, в остекленелых от слёз глазах, точно в поверхности озера, отражается жизнь, которую прочесть в обыкновенно беспристрастном взгляде невозможно, люди многие чувства свои подавляют и на замок закрывают.  слёзы – маленькое море, заключённое в каждом.  — давай убежим вместе? — пак задумчиво молчит где-то с минуту, а потом выдаёт такое вот, ошарашивающее, всё ещё продолжая держать лицо младшего в ладонях.  — мы и так уже оба, по сути, сбежали с уроков.  сону хочется податься вперёд, хочется накрыть ладони сонхуна своими, чтобы только больше и дольше его касаться. младший словно ластящийся котёнок, тянущийся к чужим рукам в попытках получить хоть чью-то нежность. нежность сонхуна головокружительна. 

could you be my first time?

ты можешь стать моим первым?

eat me up like an apple pie

съешь меня, как яблочный пирог

— ну, сейчас, не дожидаясь конца занятий, можно, например, вылезти в окно и отправиться за вкусными корн-догами, а дальше – больше. с каждым разом нужно ставить всё более высокие цели.  сону даже как-то воодушевлённо, с искорками во влажных глазах изучает потолок, неприкрыто улыбаясь, молча в ответ сонхуну кивает. такая детская ерунда на самом деле. если посудить, старшеклассникам за подобное, наверное, уже должно быть стыдно, учитывая, что скоро поступление в университет и, соответственно, новая ответственность. сонхун за такое стыда, правда, давным-давно не испытывает, а насчёт кима вообще считает, что стыдиться должны все, кроме него. пусть будет такая интерпретация ситуации, что же, сону бы в любом случае попытался ни в жизнь не упустить возможности провести время с тем, кто ему нравится.  вопрос о том, зачем в уборной делают окно, кажется, вечно остаётся открытым. архитекторам виднее. но сами ведь соблазняют учеников удрать. окно там, конечно, в форме узкого-узкого прямоугольника, более плотному парню наверняка не пролезть будет, и открывается к тому же только на проветривание, но зато выходит с цокольного этажа прямо на спортивную площадку, исключая любую возможность неудачно упасть. тем более между учениками почти из поколения в поколение переходит слушок о том, что кто-то давно уже хорошенько так постарался окно починить, что теперь при желании оно откроется и на полную. главное – не забыть закрыть потом, ручку вкрутив сильно или оконную дверцу подперев чем-то на крайний случай, чтобы учителя не спалили. всё равно никто почти никогда не проветривает в туалетах, даже уборщицы! цокольный этаж в принципе какой-то негласный рай для школьных хулиганских шаек, он немноголюдный (может быть, только если перед физкультурой, разве что).  пак чуть подсаживает младшего, делая "ступеньку" из рук. сону бы, разумеется, справился и сам, но раз уж сонхун любезно предлагает свою помощь – грех отказывать.  лезть в это узкое окно – какой-то позор – вывод, к которому достаточно скоро приходит младший во время всего происходящего и даже немного жалеет о том, что он полез первым, не уступив дороги опытному в этом плане сонхуну. наверняка он уже приловчился вот так вот сбегать. приходится выползать на руках, чтобы тело целиком из-под оконной рамы вытащить, а потому ноги в этот момент похожи на несуразные щупальца неуклюжей каракатицы, честное слово. ким всем своим предкам молится о том, чтобы пак на его вид, и без того нервный и потрёпанный, сейчас просто-напросто не обращал внимания.  сонхун выбирается следом, ободряюще хлопая сону по плечу. он молодец – справился. пак даже, пожалуй, угостит его корн-догом с личных карманных за проявленные мужество и решительность.  сонхун не замечает, как рядом с сону в нём просыпается что-то удивительно нежное. отчуждённость и нескрываемое равнодушие ко многим вещам, кроме тех, что, соответственно, нравятся паку, становятся живым интересом к тому, что любит уже сону. ким старшему, как квинтэссенция всех его склонностей и страстей, тоже нравится, но сонхун не скрывает, что на данный момент это, наверное, лишь внешняя симпатия и немного странная увлечённость чужими слезами, желание разгадать их тайну. чтобы появились настоящие чувства нужно больше совместно проведённых часов, больше разговоров, больше прикосновений.  пак сидит на лавочке в небольшом парке через два квартала от школы, тянет расплавленный сыр вслед за откушенным кусочком хрустящего корн-дога и старается, точно губка, впитать в себя каждое слово, что слетает с губ младшего, чтобы проникнуться им сильнее. внутри сону своя крошечная галактика, свой райский сад; между лёгкими, чуть ниже под сердцем – своё поле утренних подснежников, рождающихся из-под холодной искрящейся толщи обледенелого снега. сону – весна – с сырым дождём и несмелыми бутонами, что терпеливо ждут своего шанса раскрыться. он последний цветок зимней белой сакуры, что, распустившись, будет прекраснее всех других.  младший меланхоличный, влюблённый в своё одиночество, но так и не научившийся сдерживать слёзы каждый раз, когда видит тепло между людьми. всегда трогает за живое и, может, едва заставляет завидовать. хочется так же. он бы с сонхуном сбежал на край света, не раздумывая, лишь нельзя позволить ему разбить своё сердце. сону не дурак, даже если взаимный интерес ощутимо присутствует (ким замечает это, когда старший, практически заглядывая сону в рот, вовсе забывает кусать свой корн-дог, а сыр твердеет, и уже не так вкусно), чтобы симпатия переросла в влюблённость, тем не менее нужны время и искренность.  сону, быть может, и плакса, но цену себе знает – с ранимой душой нельзя издевательски играться. ким не даст разрушить все свои мечты, покажет слёзы и вновь этим самым отпугнёт, но не позволит разбить своё и без того хрупкое сердце.  — если, предположим, мы сбежим вместе, сможешь ли ты сделать меня счастливым впоследствии, а, сонхун-хён? 

make me not wanna die, love me rough and let me fly

избавь от желания умереть, люби грубо, позволь взлететь

get me up, yeah, get me high

подари свободу, дай мне крылья

должно быть, звучит слишком нагло для первого недо-свидания, но сону очень хочет надеяться, что сонхун не испугается такого напора. да и в целом куда они собрались сбегать, когда даже не окончили школу? какой-то абсурд. одно из двух: пак либо точно знает, чего хочет, либо у него сплошной ветер в голове. сону просто подыгрывает.  сонхун немного не от мира сего. кажется ленивым и крайне не любит учиться, но постоянно делает зарисовки ювелирных изделий в своей тетрадке, выделенной под скетчбук, и даже пытается самостоятельно дома изготавливать собственную бижутерию из осколков минералов, цветного стекляруса и переплавленной металлической проволоки.  пак горит к тому, что любит, зажигается сильнее, если видит, что у него действительно получается, однако может погаснуть в мгновение ока, если что-то едва пойдёт не так. сонхун страстный и несколько неустойчивый, творческий порыв порой пропадает так же быстро, как появляется, а потому старшему нужен тот, кто может дать ему некоторую стабильность, станет его извечным неисчерпаемым вдохновением и главной музой. и тогда сонхун на своих же плечах принесёт ему целую планету, позволит распоряжаться собой, как только захочется, и выйдет из зоны комфорта ради "своего" человека.  — я вознесу тебя к небу. — ким краснеет, когда пак говорит так громко и красиво; в тот момент, когда в глазах самого сонхуна как раз отражаются облака и та самая небесная высь из лаванды и незабудок.   старший не любит пустые слова, пусть и моралистом себя не назовёт, он лишь бежит за дальним лучом огонька своего вдохновения, его непосредственным источником, и мечтает создать что-то невообразимо прекрасное, восторгаясь сону, желая запечатлеть того высшей драгоценностью в памяти. ким – поэзия, энтузиазм, азарт – сонхуна окрыляет возможность быть с ним рядом. должно быть, младший не слышит этого сейчас, но у пака сердце вот-вот из груди выскочит, хотя, признаться, держать марку он старается очень достойно – хочет быть холодным, но тает каждый раз, когда сону называет его по имени или ещё лучше – хён.    деревянные палочки от корн-догов летят в урну, и пак на пробу неловко действует, стараясь отметить для себя чужие границы. ранее сону не отвёл взгляд, позволил коснуться своего лица, вот только тогда он был немного выведен из эмоционального равновесия, позволит ли вновь сейчас? вокруг много людей, и сонхун только аккуратно за спинами берёт сону за руку, переплетая пальцы в замок. и ким нисколько не отнимает руки, наоборот, крепко сжимает и слегка улыбается. каким бы банальным это ни было, сону всегда грезил о том, чтобы романтично держаться за руки. есть в этом что-то.  чувственное сердце сону любви просит, но одновременно страшно – боли отнюдь не хочется. киму кажется, он её просто не стерпит: и так плачет по поводу и без, а будучи преданным и вовсе сломается. сону легче любить кого-то безызвестно и на расстоянии, легче не заводить друзей, чтобы после не быть раненым. сонхун должен хорошо постараться, чтобы удержать что-то настолько нежное и маленькое в своих руках. душа сону словно стеклянная бабочка, чьи крылья вмиг рассыплются хрустальной пыльцой даже от слабого дуновения ветра. сону – невесомое вдохновение, живое воплощение грёз. особенно его глаза, невероятно красивые, даже когда плачут.  — наклонись ближе, — ким просит жалобно, но отчего-то паку в его голосе мерещится металлические требовательность и серьёзность. ушную раковину опаляет горячее дыхание – сону совсем не желает, чтобы кто-то посторонний услышал – и пухлые губы едва касаются мочки. младшему так хотелось пафосно сказать и показать свой ответ паку, но в итоге он сам, кажется, лишь сильнее смущается, думая только о том, как побыстрее бы спрятаться. провалиться сквозь землю, как один из вариантов.  — обязательно сдержи своё слово. — между ресницами застревают мелкие слёзы стыда и неловкости, и сону прячет лицо, не давая сонхуну посмотреть на себя; путается пальцами в осветленных жестковатых прядях.  наверняка они сейчас со стороны выглядят комично и странно. ким то ли обнимает сонхуна, то ли за волосы тащит, а старший вот-вот сломает шею, пытаясь выбраться.  — посмотри на меня, ким сону, — пак вырывается, оставляя в ладонях сону парочку своих светлых выдернутых волосков, дышит несколько сбито и смотрит с холодной волчьей уверенностью. потому что если отступится – потеряет. — я тебе обещаю.  одинокая солёная дорожка вновь стекает по правой щеке, сону тронут и не в силах сдержаться, а вот сонхун, кажется, впервые за весь день не выглядит таким хладнокровным. киму наконец удаётся увидеть в нём что-то по-настоящему человеческое, простое, его подлинные эмоции: беспокойство, смущённость, недопонимание, не одну лишь нереальную красоту – ледяной принц, оказывается, тоже волнуется и пугается.  для кима нет ничего прекраснее, чем видеть честность и восхищение в чужих глазах. 

tie me down, don't leave my side

привяжи к себе, не оставляй одного

don't be a waste of my time

и не будь пустой тратой моего времени

целеустремлённость у сонхуна, кто бы что среди учителей ни говорил, была, только проявлялась она лишь в том, к чему пак горел всем сердцем. а было, к слову, всего две вещи, которым за все годы удалось действительно глубоко тронуть сердце сонхуна: ким сону и дизайн украшений.  спустя ещё десяток свиданий и разговоров обо всём и ни о чём сразу сонхун и сону вроде как стали встречаться, потому что пак неожиданно вдруг стал более решительным и воодушевлённым по отношению к младшему, пускай и старт был для него довольно трудным, иногда доводилось тормозить и впадать в ступор через каждое третье слово. пак воочию увидел, насколько легко сону можно задеть, смутить, растрогать – он ведь буквально крошечный, зато сердце сияет ярче сверхновой, лишь в голове всё такой же гулкий рой спутанных мыслей – сонхуну почему-то от этого невероятно захотелось сделать так, чтобы ким плакал лишь для него и никогда от грусти. сону правда хочется любить и защищать, вытирая накатывающие на глаза капли и целуя солоноватое от слёз лицо.  сонхун не сдаётся лишь тогда, когда он наповал сражён целиком и полностью. это подстёгивает стремиться к вершине.  все говорят, что школьная любовь – банальная сопливая глупость, на которую не стоит тратить ни силы, ни время, но сону наивно хочется верить, что они с сонхуном нескоро расстанутся. потому что с ним ким впервые поцеловался, ощутив дрожь по коже, рядом с ним сону в первый раз за долгое время наконец перестал обращать внимание на то, что о нём говорят и как на него смотрят. ким спрятал слёзы невыносимого "плаксы", оставил лишь слёзы счастливого влюблённого сону, что до сих пор плачет, когда его парень говорит ему, что он замечательный.  ким, очевидно, заметил, как пак смотрит на его плач – не тогда, когда сону опечален, а в те моменты, когда старший жарко целует в изгиб шеи, и слёзы второго попросту сами срываются с глаз – пак цепко ловит взглядом такие мгновения, смотрит восторженно, самозабвенно, с огнём в глазах. в какой-то степени сону захотелось проявить инициативу и дать сонхуну то, чего он так сильно хочет.  слёзы младшего отныне навеки принадлежали ему.  в тихой спальне, пока родители не вернулись с работы, после школы и в окружении знакомых стен с расковырянными от стресса обоями в углу сону сжимал края колючего ворсистого одеяла, комкал, пинал и пытался тканью заткнуть себе рот, лишь бы не быть слишком громким, вдруг соседи услышат. сонхун очень и очень старался не сделать больно. пальцы, длинные и тонкие, и много-много клубничной смазки, самостоятельную покупку которой выпускник пак считал практически подвигом, растягивают осторожно, бережно и аккуратно. первый секс, впрочем, почти всегда отвратителен, но чисто духовно для сону, он сам уверен, запомнится лучшим в его жизни. потому что он будет с человеком, который киму искренне нравится, потому что сону чувствительный и крайне быстро возбуждается, а ещё сонхун с каким-то животным желанием во взгляде, растрёпанными волосами, похожими на серебряный снег, и голым торсом выглядит, безусловно, чертовски горячо. сону, смотря на него, в прямом смысле готов пускать слюни.  поцелуи подобны ожогам, у кима по атому сгорает всё тело: сонхун продолжает проталкивать фаланги, неспешно вводя третий и затем четвёртый пальцы, целует щиколотки, бёдра, живот чуть ниже пупка, едва касается губами члена, и всё это так ласково и эротично одновременно, что непроизвольно начинают трястись колени. слёзы текут по вискам и остаются на светло-серой постели мокрыми следами вперемешку с пятнами от пота в области лопаток и пояса. сонхун достаёт презервативы, купленные вместе с лубрикантом, надевает не слишком умело, но при этом всё равно выглядит до невозможности сексуально – спирает всякое дыхание, и сону лишь смущённо зажмуривает веки со всей силы, чем заставляет влагу выступить снова. ким знал, что пак влюблён в его слёзы, но даже не представлял, что сонхун овладеет такой властью над его собственным телом и разумом.  старший целует чужие мокрые глаза, слизывает слёзы и возбуждается только сильнее. губы ловят жадный выдох, по коже бегут мурашки, а под слегка вспотевшими ладонями нежно-розовая кожа в полумгле от тёмных штор мерцает, точно блестящая в лучах закатного солнца вода. сону – что-то пастельное, лёгкое, пушистое. он словно любовное письмо с множеством отпечатков от помады, пропитанное цветочными духами. он как аккуратная пудреница с объёмным бантом на крышке, как сливочная пенка с молочного коктейля, посыпанная конфитюром и украшенная карамелизированной вишней. иногда сонхуну прямо-таки хочется его съесть, чтобы только никому не досталось больше.  пак языком собирает солёные тёплые дорожки на любимом лице, чуть кусает за щёки, тут же целуя в больное место, и томно шепчет на ушко успокаивающие слова, поглаживая мягкие натурального цвета волосы. сонхуну так много хочется для сону сделать на самом деле, потому что ким буквально вдыхает в старшего новую порцию вдохновения каждый раз, лишь стоит ему на глазах появиться. хочется ответить тем же, дать сону гораздо больше, он ведь заслуживает. сонхуна дурманит волшебный бархатный голос, тихие всхлипы и стоны, голова кругом от видов и форм – сону всегда был, есть и будет искусством, подлинной и самой важной драгоценностью для пака.  его слёзы – настоящий горный хрусталь. собрать бы чудесное ожерелье.  младший прогибается, диафрагмой резко толкаясь ввысь; слышится хруст между позвонками, с непривычки, от которого, кажется, даже немного глаз дёргается. сону спиной скользит по нагретым собственным теплом простыням, ёрзает и извивается, стараясь отчего-то найти опору именно в сонхуновых губах, тычется наугад, точно слепой котёнок, надеясь получить свой поцелуй долгожданный, и пак словно на автомате целует в ту же секунду. жарко, несдержанно, мокро. у обоих узлы внизу живота лишь крепче затягиваются.  ноги сону покоятся на чужих плечах, и сейчас киму абсолютно не жалко отдать старшему всё, что у него есть, без остатка. лишь бы только затеряться между рёбрами на пути к сердцу, помнить запах шампуня до той степени, чтобы ежеминутно слышать этот ментоловый аромат в ноздрях, и спать с сонхуном так, чтобы перед глазами взрывались и падали звёзды. а после лениво засыпать в обнимку и робко целовать друг друга в нос.  пак сжимает талию, оставляя почти незаметные покраснения ближе к тазовым косточкам, и входит до неприличия медленно, давая сону постепенно привыкнуть ко всем ощущениям, прежде чем начать двигаться. ким хнычет, пытается отодвинуться как-то механически – не потому что не хочется, а потому что всё-таки больновато, и сонхун готов тут же понимающе всё прекратить и попробовать в другой раз, но сону только крепко держит за запястья и на себя тянет, умоляя продолжить. ким себя потом не простит. опять расплачется.  — просто целуй меня. где и сколько угодно, но, прошу, нежно.  если бы от каждого невесомого поцелуя оставался видимый след, кожа сону бы покрылась целой россыпью бликов-отметин. сонхун целует любой попадающийся на глаза обнажённый участок, влажно касается губами любой части тела. сону кажется, он вот-вот расплавится или сгорит. пак будто прямо под кожей, проникает в вены и, смешиваясь с кровью, прямиком в тёплую грудь стремится, что, окрылённая чувствами, практически светится ангельским красным.  говорят, слёзы ангела – величайшая благодать. сонхун, чья душа извечно неспокойна и томима творением, выходит, удостоен благословения. он вдобавок получает ещё и ангельские сладкие поцелуи.  впрочем, отношения рано или поздно проверяются на прочность обстоятельствами и временем, и переломным моментом для сонхуна и сону стало поступление старшего. паку необходимо было целый год ждать, пока ким тоже окончит школу, и пускай сону знал, что сонхун однолюб и насколько в принципе сильна его увлечённость своим возлюбленным, неизвестность всё же пугала. потому что ким собственными глазами наблюдал, как старший взрослел: сонхун видел своей целью поступление на дизайнера и даже стал усердно заниматься математикой, которую раньше не воспринимал всерьёз абсолютно. а ещё паку нужно было сдержать обещание, которое он когда-то дал сону. ведь если сбегать, то так, чтобы никогда впоследствии не жалеть об этом.  муза творца не только его пылкая любовь, неугасаемая страсть и неиссякаемый источник вдохновения, но и прежде всего его крайне необходимые спокойствие, размеренность, стабильность. некоторые считают, что в художниках совершенно не существует постоянства и они не могут быть привязаны к чему-то одному, поток вдохновения не ограничивается чем-либо единственно важным, ему обязательно нужны буйства притоков, внезапность, спонтанность, чтобы бесконечно черпать и подчёркивать что-то новое для себя, совершенствоваться. сонхун, однако, несколько не согласен с подобным мнением. у него есть ким сону, настолько многогранный, разносторонний и в этом всём необыкновенно чудесный, что паку, вероятно, хватит будущих идей примерно на целую жизнь и, возможно, даже на следующую.  сону ведь тоже меняется с возрастом, открывается с новых сторон. сонхун давно заметил, что младший очень сентиментальный и умилительный, но вместе с тем он вполне может быть капризным, унылым и депрессивным. иногда ким бывает зажатым и молчаливым недотрогой и в то же время очень страстным и требовательным любовником.  сону одновременно словно прозрачный хрустальный кулон с еле заметным ледяным отливом и горящее синим пламенем сапфировое колье с множественными крупными камнями. в нём слишком много того неизведанно прекрасного, что могло бы вдохновить пака, ему через край хватает.  сонхун много раз представлял будущую жизнь с кимом. пак бы стал известным ювелирным дизайнером, а сону, его дорогая муза, моделью этих украшений, потому что сонхун уверен, никто не будет смотреться в них так же великолепно, как младший.  у пака был свой подход в создании черновиков возможных будущих шедевров, сонхун обожал добавлять везде, где можно, самоцветы в форме капель – любимых слёз, лишь бы только сону хотя бы мысленно оставался рядом, пока старший сидит на парах по обработке драгоценных камней и металлов. сону всегда верил, что у его парня получится пройти в выбранный университет. творческие люди, конечно, нередко страдают ангедонией, но только не тогда, когда видят перед собой чёткую цель, средствами достижения которой, точно карандашом или кистью, начинают неустанно орудовать.  сону целовал сонхуновы трудолюбивые руки, расчёсывал отросшие волосы в лёгком беспорядке и никогда не мешался, даже если испытывал недостаток внимания во время чужой подготовки к выпускным экзаменам. ким понимал, это временно, и ему самому нужно постараться, чтобы угнаться за стремлением старшего. в конце концов, тот, кто умеет ждать, добьётся большего. чувства сону к сонхуну стали для него своего рода вакуумом от невзгод: пока у младшего был хоть один человек на его стороне, он абстрагировался от всего, что могло ранить. даже если после поддержка находилась на расстоянии целый год. ким сам себе обещал лишь для сонхуна плакать.  иногда сону даже нравилось звонить паку по видеозвонку вечером, тайно закрывшись в своей спальне от родителей (хотя, несомненно, нет ничего лучше, чем встречаться вживую). смотреть вот так друг на друга, говорить немного, недолго и через наушники, чтобы любопытные мать с отцом и сосед по общежитию вдруг не подслушивали. уставшие после учёбы лица тем не менее улыбались друг другу до треска в рёбрах нежно и ласково, надеясь снизить всякую тревогу о будущем.  страхов у сону много на самом деле, и таланта у него, как у старшего, нет, соответственно, и такого стремления тоже. сонхун, разумеется, рассказывал о своём плане, о желании видеть младшего своей моделью, вот только ким, в общем-то, никогда особо не тяготел к фотографии или подиуму (тут сону и роста не хватит); он, конечно, достаточно симпатичный, но, должно быть, этого всё ещё катастрофически мало для того, чтобы действительно находиться в кадре и показывать в лучшем свете чужие творения.  и всё же ким старается, начиная банальным позированием перед зеркалом и заканчивая мастер-классами по фотографии. у сону руки, точно у статуи, полны навеки запечатленного изящества и грации; идеальный профиль и высокая переносица, поцелованные самой афродитой, и таинственные лисьи глаза, прямо как у загадочной кицунэ, которой подвластен сам дождь, и вот он стекает с ресниц.  слёзы подобны лепесткам анемоны, распадающейся на ветру.  к двадцати пяти годам в работах сонхуна наконец начинают замечать его уникальный стиль, явно нагромождённую каплевидность в очертаниях, смелость в подборе камней, параллельную нежность и грубость, что передавалась в изгибах металла. пак шёл к этому с того момента, как последний раз вышел за порог школы. и на удивление, кто бы что ни говорил, сону шёл рядом с ним всё это время.  школьный роман – несерьёзная чепуха, что только ранит и оставляет после себя шрамы, однако всегда хочется верить, что из любых правил есть исключения.  конечно, местами было особенно тяжело, и нередко и сонхун, и сону думали о расставании. потому что пак более не мог оставаться тем школьником сонхуном, который любой урок приравнивал к перемене и не задумывался особо, живя в своём "панцире", о том, что вообще существуют какие-либо трудности: отказы работодателей, непринятие и непонимание, а ещё та беспочвенная грубость от ребят не только своего возраста (какие-либо комментарии ровесников сонхун всегда мимо ушей пропускал), но и от гораздо более взрослых по сравнению с паком людей, которые, казалось бы, давно уже добились всего, но всё равно не упускают возможности съязвить близ своего хубэ, чуть менее опытного. может, это и вовсе избитая любимыми клише зависть чужому раннему успеху, кто знает.  а вот сону больше не мог оставаться слабовольным, приходилось перебарывать себя снова и снова, чтобы успевать за неугомонным и неутомимым старшим. ведь если погибнет муза, следом умрёт и её художник, окончательно потеряв свою веру. искусственный холодно-белый свет скромно касается острых ключиц кима, отражаясь в переливающихся гранях топазов массивного ожерелья, полностью опоясывающего горло, и колец на аккуратно сложенных на плечах пальцах. распахнутый чёрный пиджак из экокожи несколько приоткрывает грудь, а едва собравшиеся в локтевых сгибах рукава демонстрируют худые запястья, выгодно представляющие глазу новые украшения пака. бледно-голубые и серебряные гелевые блёстки растянуты на щеках сону вместо слёз, и полные персиковые губы, подкрашенные стеклянным блеском, мерцают влажным сиянием под прожекторами, словно румяная предрассветная мгла. ким сону сам по себе исполнен роскошного лоска, но во время съёмок он выглядит так, будто и вовсе не существует. он слишком нереальный.  сонхун не изменяет себе и всё так же красит волосы в пепельно-белоснежный, считая это чем-то вроде своей фишки, отличительной черты его, как дизайнера. пак, впрочем, и сам сойдёт за модель. бесспорно. длинные замшевые перчатки до самых локтей скрывают оставшиеся после долгого рисования мозоли на пальцах, чёлка зачёсана направо, придавая лицу какой-то чарующей элегантности, а в ушах по четыре прокола на каждой мочке с крохотными серёжками-гвоздиками. сонхуну в его рабочих образах нравятся облегающие водолазки с высоким горлом и вечная классика дорого выглядящих накрахмаленных костюмов; тонкие оправы, которые почему-то удобнее носить на лбу, а не на переносице, и неоспоримое предпочтение серебра золоту. холодные и более тёмные оттенки в приоритете, ничего личного.  следы зубов остаются на нижней губе – сонхун с немым и крайне трудно подавляемым восторгом наблюдает за младшим под прицелом камер. мягкие и плавные движения рук ловят шустрые блики студийного света, корпус перемещается вслед за выразительными кистями рук – сону напоминает неуловимый силуэт, размытый в неспокойном речном отражении, или выстланную в небе молочно-лиловую туманность, сотканную из звёздной пыли. ким сону прекрасен, словно сладкий сон.  есть что-то трогательное, уютное, семейное у них на съёмках, и, если честно, сонхуну очень нравится работать со своим любимым вместе, он всегда хотел именно этого: проводить с сону каждую секунду своего времени, видеть в нём воплощение своих трудов и неустанно наблюдать за тем, как совершенство превосходит само совершенство. а потом вместе ехать домой, обнимая друг друга за талию, устало забегать в магазин налегке только за самым необходимым и поздним вечером за столом рассматривать получившиеся фотографии, где сонхун снова тысячу раз произнесёт то, что сону безумно сногсшибательный, а ким смущённо ладошкой прикроет своему болтливому парню рот.  их просторная квартира неподалёку от центра города (куда удалось успешно "сбежать" с окраины; плюс поближе к работе) пахнет вкусным вином и клубникой, намешанным ароматом двух резковатых одеколонов и чем-то терпким. любовью или, может быть, запахом крошки из-под необработанных, неотёсанных кристаллов и минерального масла, доносящимся из рабочего кабинета.   — что хочешь на ужин? — сонхун, так и не переодевшись с улицы, озадаченно заглядывает за дверцу буфета. — тебя. — голос звучит игриво, низко и глубоко. сону подходит к старшему со спины и обнимает цепко, укладывая на плечо подбородок; оставляет мимолётный поцелуй на шее, оттягивая край ворота водолазки, прикусывает сонную артерию, нежно поверх проходясь языком. ким ведомый до безрассудства, и это в принципе не доставляет ему каких-либо неудобств, однако даже ему иногда нравится брать лидерство над ситуацией в свои руки. как сейчас, например. говорят, секс хорошо помогает в завершении тяжёлого дня. сону принадлежит сонхуну всецело, но у младшего парадоксально куда больше власти над ним.  ведь сону в два счёта может заплакать.  за шесть лет, проведённых с кимом, сонхун давно начал понимать его с полуслова. видит, когда младший не в настроении или чувствует себя неуютно (а расстраивается и тревожится сону в силу темперамента действительно часто), и искренне старается находить нужные слова или просто включает драматический фильм, чтобы поплакать и выплеснуть эмоции, при этом всё время сидя рядом. а ещё сонхун знает всё потаённые желания сону, без вслух озвученных предложений и фраз ощущает чужие флюиды. пак, в общем и целом, отличный бойфренд, своего возлюбленного буквально боготворит и делает всё, что в его силах, чтобы младшему было с ним комфортно, но, как и за всеми "идеальными" парнями, за сонхуном тоже есть небольшой грех.    когда начинаешь заниматься сексом регулярно, все скрытые кинки и фетиши выступают на поверхность, дают о себе знать, и сонхун не стал исключением. слёзы сону – его особый шарм, который вновь и вновь кружит голову паку. нет, сонхун, безусловно, чувствует разную природу слёз: в школе плачущий сону выглядел грустно, но мило, и это, разумеется, никак не возбуждало, пускай и вызывало в старшем немного больной интерес; когда ким огорчён и просто хочет от души прорыдаться, сонхун к нему даже не притронется лишний раз, если почувствует, что это неуместно, однако слезящиеся глаза сону во время близости – то, ради чего старший практически готов продать душу.  слёзы – перламутровые чешуйки диковинных рыбок, сделанные из самоцветов и песен морских сирен. только вот задушенный плач сону дороже любых драгоценностей, а прерывистые стоны не идут ни в какое сравнение с каким-то там русалочьим сказочным пением.  сонхун плечами собирает все дверные косяки, но до спальни, безостановочно целуя сону на ходу, всё-таки успешно доходит. одежды на киме не шибко много, фотографировался он сегодня в одном пиджаке, а обувь, пальто и шарф остались в шкафу прихожей вместе с украшениями на столике у подсвеченного настенного зеркала (чтобы любоваться собой перед выходом). без ремня брюки сону на талии и вовсе не держатся.  розовая нежная кожа словно шампанское. и на цвет, и на вкус: пьянит, возбуждает, заставляет думать и просить о большем. сону, распластавшись на широкой двуспальной кровати, притягивает старшего за затылок к себе, губами заставляя невольно касаться тела. сонхун, впрочем, никогда не отказывается от шанса поцеловать свою музу. созвездия поцелуев, смешанных с фиолетово-кровавыми метками, остаются в области живота, вокруг ореолов сосков, на стыке ключиц в яремной впадине. в конце концов, на шее. там, где должно покоиться ожерелье из слёз.  покусывания тонкой кожи слегка заставляют глаза слезиться, но тем не менее этого всё ещё недостаточно для того, чтобы полноценно заплакать. лицо сону украшает несмытый после работы макияж с множеством блесток на пути слёз, и сонхуна, признаться, это даже несколько раздражает. подделка прекрасного.  нужно срочно стереть.  пак совершенно игнорирует собственное возбуждение, грубо и без объяснений оставляет обнажённого сону на постели, младший даже среагировать не успевает, и торопливо мчится в ванную за бутыльком с мицеллярной водой. мелкие блёстки из пластика могут по неосторожности и в глаза попасть, а сонхуну бы крайне не хотелось, чтобы младший получил травму.  конфуз какой-то женатой пары, ей богу. — не убегай так больше. — сону вешается на шею и неподдельно обиженно дует губы. раньше бы ким, не слушая, сразу же на месте расплакался, но сону уже вроде как достаточно взрослый для этого. — мне бы не хотелось остаться голодным. — прости, — сонхун усмехается тихо, промоченным ватным диском собирая чужой макияж. — обещаю, я хорошо тебя накормлю.  — попробуй, что ж.  сону, пока старший придерживает его за подбородок и трепетно стирает надоедливый глиттер, только ищет способ развлечь себя (может быть, это чуть-чуть в отместку, не суть). ким через ткань прикасается к паху, нащупывает очертания члена, и сжимает чуть крепче, чем, возможно, положено, тем самым срывая с сонхуновых губ тяжёлый едва сдержанный выдох. вынуждает довольно улыбнуться. сону хозяйничает, играясь с бляшкой чужого пояса и ширинкой, ногтями водит под задранной водолазкой и смотрит при этом глаза в глаза до немоты целомудренно и кротко.  — у меня к тебе просьба, — взгляд властный и в то же время невинный; так, должно быть, смотрят только ангелы с дьявольскими крыльями.  — какая? — сону внимательно следит за тем, как дёргается кадык старшего во время глотка, немного нервного, но предвкушающего.  — останься в перчатках. хочу, чтобы сегодня твои руки были украшением на моём горле.  сонхун не против разнообразия в сексе. было бы странно, если бы был. вот только если насчёт пака всё более, чем очевидно, то сону с каждым разом преподносит немало сюрпризов. именно в таких случаях говорят что-то о тихом омуте. сону выглядит недоступным, уязвимым и хрупким, почти хрустальным, но у него внутренних демонов больше, чем у кого-либо другого.  — как пожелаешь. когда старший наконец заканчивает с этими дурацкими блёстками – фальшивыми слезами – сону довольно отползает в угол кровати, дразняще открывая-закрывая ноги попеременно и пристально наблюдая за чужой реакцией. из-за растирания макияжа зоны под глазами слегка покраснели – ким выглядит так, точно вот-вот заплачет, и это подкупает.  у сонхуна очень красивое тело. сону убеждается в этом который раз, стоит паку стянуть с раскидистых плеч водолазку. не зря ходит в спортзал каждые вторник и четверг, откладывая даже любимую работу. не то чтобы сону когда-либо замечал за паком любовь к спорту, он скорее занимается исключительно в оздоровительных целях. сонхун спешно возвращает перчатки на руки и выжидающе ищет ответов во взгляде напротив. старший возвышается над постелью, и в штанах уже предательски тесно, но он отчего-то всё равно не торопится их снять.  — продолжишь? — с придыханием и двусмысленным взглядом. — ложись.  сону лисицей перебирается к изножью кровати, удобно устраиваясь между сонхуновых бедёр. брюки и боксеры наконец приспускаются, освобождая сочащуюся предэякулятом плоть, и ким хитро облизывается, заглядывая в чёрные помутнённые омуты, прежде чем нагнуться к головке. сону вбирает член в рот резко, добровольно насаживается глоткой, чтобы только слёзы быстрее подступились, и всё так же исподлобья на пака пялится, носом упираясь в лобок. взору сонхуна открывается аппетитная выпяченная задница сону, но он отчего-то всё равно выбирает проникновенно смотреть тому прямо в глаза. по щекам текут красивые слёзы, что ближе к подбородку смешиваются со слюной, обильно спускающейся с уголков рта, и после капают на горячую кожу, точно расплавленный воск. сону – очарование. сону – зачарованность.  волосы кима – мягкие лебединые перья, чёрные, прямо как у того утёнка, что отбился от стаи, но что после обязательно вырастет самым красивым из всех. сонхун стискивает в кулаке тёмные кудри, отчего-то вопреки всем желаниям до сих пор не окрашенные в мятный, и с хлюпающими звуками опускает чужую голову ещё ниже, тазом толкаясь в тёплый рот. сону неприятно жмурится, стараясь шире открыть челюсть, пока глаза вновь роняют хрупкие капельки. но почему-то ким таким образом возбуждается только сильнее. собственный член давно просит внимания, и тело желает быть удовлетворённым: затвердевшие соски невыносимо трутся о простынь, и по коже от нетерпения снова и снова пробегает мелкая дрожь, будто каждую клеточку поражает электрическим разрядом. сону заводит руку за пояс, медленно вводит увлажнённые своей же слюной пальцы до последней фаланги, и, умудряясь всё тем же наглым взглядом сверлить своего парня, вызывающе трахает пальцами сам себя. нечленораздельно мычит, стонет сонхуново имя, говорит старшему, насколько тот хорош, но при этом трогает, растягивает себя сам, играясь с самолюбием пака.  даже так сону не выглядит грязным и чересчур пошлым. он чёртово искусство.  ким давно не такой пугливый, изнеженный и стыдливый в своих действиях, как в их первый раз. сону не хочется спрятать лицо руками, словно он мысленно сбегает от чего-то осуждаемого и неправильного, не страшно представать обнаженным и почти беззащитным перед тем, кого он по-настоящему любит. сону знает, что его не осудят, им восторгаются в любых обстоятельствах и в любых позах.  сонхун с трудом дышит, ловя ртом каждый жадный глоток кислорода. перед глазами взрываются яркие вспышки. пак привстаёт на локтях, чувствуя, что уже близок к оргазму, и тянется к прикроватной тумбочке за презервативами. нужно ведь ещё вознести своего возлюбленного прямиком к небу.    глянцево-синий квадратик сжимается в зубах, и ким только ухмыляется хитро, проводя языком по верхней губе; так же зубами перехватывает упаковку из чужого рта, возвращаясь к своему незамысловатому занятию, томно скользя при этом грудью по торсу, и открывает её, откусывая краешек резким движением. когда латекс раскатывается губами по всей длине, сону послушно отпрянывает, точно добротно выполнил порученную ему работу, и отныне негласно снимает с себя все обязательства, готовясь ответно получать удовольствие.  пак рывком переворачивает младшего на спину, оказываясь сверху, и корпусом вдавливает в кровать самодовольно, заставляя сону только открывать рот в безмолвном истомном предвкушении. лицо всё влажное из-за слюны и слёз, и меж приоткрытых губ растягиваются тонкие прозрачные ниточки с проблёскивающей белизной – они точно из сахара. сонхуну непременно нужно попробовать, чтобы убедиться.  на губах остаётся собственный вкус, когда языки сплетаются в жадном слиянии губ. у сону свежий въедающийся запах малины, розмарина и камфоры. волосы всё ещё лежат относительно сносно, несмотря на происходящее – на них перед фотосессией наносили много-много лака, но прядки у лица всё равно чуть беспорядочно липнут ко лбу из-за испарины. сонхун исступлённо вылизывает рот напротив, собирает языком дорожки слёз от самого подбородка до верхних ресниц и одновременно имитирует толчки, вдавливаясь пахом в пах, но всё ещё продолжая зачем-то оттягивать долгожданный момент. тоже дразнится, даже если в ущерб себе.  руки в перчатках слегка потеют, но выглядят потрясающе. точно крылья. колкие пальцы-перья нежно сдавливают горло, окольцовывая шею, даже через плотную ткань чувствуется чужой громкий пульс, что вибрацией передаётся слабым электрическим током от одного тела к другому. наверняка на жилистых предплечьях сейчас расцвела паутина вен, которую припрячет едва шершавая замша.     лицо сону практически кукольное, остаётся таковым, что бы ни случилось. большие выразительные глаза картинно закатываются и плачут до невозможности красиво. убийственно красиво, если быть точным. реки слёз водопадом стекают по спинке носа, по высоким скулам навстречу вискам, всё так же украшают сливочно-клубничные щёки. недостаток воздуха обрисовывает лицо пудровой тенью красного и выбивает из глазниц новую жгучую влагу. сону кажется, будто он тонет, безостановочно задыхается пак сонхуном, который бесстыдно снова и снова путает мысли и заставляет обо всём забыться. а сонхун по чужой просьбе лишь душит и душит, дышит и душит, выпивая райские слёзы и наслаждаясь видом пленительно опасного наслаждения.  блаженные и сладостные рваные полувсхлипы-полустоны остаются на подкорке памяти старшего навечно, равно как и мерцание текучих ручьёв воды, что бегут из уголков глаз и губ и почти пузырятся в области носа из-за тщетных попыток вновь втянуть драгоценный кислород. сонхун до бесконечности изучает младшего от и до, подчёркивая в нём что-то неизведанно новое и удивительно прекрасное снова и снова, словно художник открывает для себя ранее неизвестные оттенки в лучах утренней зари восходящего солнца.  — ты такой красивый, когда плачешь. — сладостным шёпотом, звучащим точно из бездны.  сонхун расслабляет хватку, позволяя сону захлебнуться в накрывающей с головой эйфории, наконец вдалбливается в податливое обмякшее тело, ощущая скорую разрядку, и совершенно не церемонится с длительным и равномерным наращиванием темпа, двигаясь быстро и грубо. пак пальцами перебирает от шеи к бёдрам, сжимая сочные ляжки, и не замечает, как сам тонет в чужих расфокусированных, слегка расширенных зрачках.  вместо простыней под спиной сону мерещится мягкое облако, и он действительно чувствует себя вознесённым: проваливается в тягучей карамельной неге, заполняет цветущие любовью лёгкие и в секундно наступившей перед глазами мгле пытается отыскать старшего, нащупать прекрасные руки, омрачённые непрозрачной чернильной тканью. в ушах лишь эхом далеко звучит сладкое "ты такой красивый, когда плачешь". ким кончает уже от одного лишь удушья, абсолютно забывая, как снова дышать, когда ощущает, что сонхун внутри него становится только больше. протяжный стон встречают ответным гортанным рычанием, что всё равно заглушается в поцелуе, нежном настолько, что слепые сонные мотыльки, давно окружившие сердце, невольно пищат в умилении и щекочут изнутри рёбра.  оргазм экстазом приходит к телу, мгновенно отнимая все силы у мышц, – расслабляет, пленит лилово-приторной дрёмой и позволяет наконец облегчённо выдохнуть после работы. сонхуну, вероятно, нравится такой способ снятия стресса.  пак лениво укладывается набок рядом с сону, просовывая тому своё предплечье под голову и аккуратно прикасаясь к багровым следам от пальцев на шее наконец освобождёнными от перчаток ладонями; ниже – цепь из тёмно-алых засосов. нужно будет обязательно нанести заживляющую мазь, прежде чем уснуть. а ещё, кажется, сегодня без ужина (и так было вкусно, конечно, но, возможно, стоило хотя бы рамён отварить). хорошо, что завтра по планам ким будет фотографироваться в широком алмазном чокере, который обязательно скроет свежие синяки.  сонхун целует любимые влажные глаза, а после встаёт и копошится в аптечке. прохладный гель касается горящей кожи, и сону, что не в силах даже чуть-чуть устало приоткрыть веки, вновь хочет заплакать от этой трогательной внимательности. его парень такой изумительный.  перед сном старший заботливо оботрёт простынями, что на следующий день определённо отправятся в стирку, укроет одеялом и ласково прижмётся всем телом после всего, обещая обнимать всю ночь напролёт, чтобы младший даже во сне не чувствовал себя одиноко. сону в такие моменты лишь хочется без остановки твердить о том, что он отдал бы паку всё, что у него есть, все слёзы и всю свою жизнь, но сонхун останавливает. у него в голове то же самое.  у сонхуна есть мечта, вдохновлённая ким сону, им одним. сделать пару колец из белого золота, украшенных сотней мелких бриллиантов-слёз, и вместе с младшим надеть их на безымянные пальцы.