Причина причин

Ксавье постучать не удосуживается: вскрывает замок хлипкой невидимкой, когда-то давно Уэнсдей принадлежавшей, да проходит внутрь. Ему бы выломать двери, ему бы в щепки разрушить этот дом-улицу-школу- Весь Невермор и близлежащий городок к чертям. Только шума слишком много. Случайных смертей слишком много — Уэнсдей обязательно будет недовольна. Для картин своих, для глаз своих он жаждет видеть на ее лице лишь радость, всепоглощающую радость, неестественно расширенные зрачки при взгляде на него и лёгкую улыбку на ярких губах. «Единственное цветное, что на ней есть, помимо всепоглощающего черно-белого» — коснуться-коснуться-коснуться, первый же порыв. Под покровом ночи любые звуки становятся громче, отчётливее и страшнее. Наверняка Ксавье везёт, что Тайлер о прибытии названного гостя не ведает — его спокойное, дрёмой замедленное дыхание слышно с порога. Зубы сжимаются крепче сами собой, скулы играют особенно опасными оттенками в мнимом свете, а сердце бьётся все так же ровно: Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Привилегия художника, наблюдателя, вездесущей рациональности. Весь его мир есть сплошная рациональность: вместо бесконечности цветов — красный, зелёный и синий, вместо красоты сооружений — их конструкция, скупой чертеж. Только Уэнсдей исключена из правила. Оттого не константа. Шаги Ксавье неслышные, шорох одежды почти мнимый. Глаза зоркие, привыкают к темноте стремительно. Вот и коридоры виднеются, во всей красе уродливо-желтоватых стен да «исковерканно-безграмотных рисунков», вот сам Тайлер — расслабленный, бормочущий что-то совсем тихое, погрязший в лёгкости снов. Ксавье выдавливает из себя усмешку. Кривую, но злобную. Не тратит времени на протирание участка кожи антисептиком, резко вводит иглу. Раствор — в вену. Его окружают изгои, а оттого любой незаконный препарат достать проще законного. И Ксавье впервые этой своей компании рад. Секунда, две, три, минута, четыре — Тайлер не просыпается. Только дышать начинает чаще, отрывистее, с какой-то хрипотцой и жаждой, повторяет недоуменное «Уэнсдей». И Ксавье оттого злится. Ему бы этого Тайлера распотрошить найжесточайшим образом, содрать кожу да ковром постелить в своей комнате, внутренности скормить собакам а глаза, — превосходные глаза! — преподнести Уэнсдей, но- Необходимо проверить. Ксавье не станет убивать ее друга — только если он не любовник. Уэнсдей наверняка касалась чужого тела до неловкости невесомо, точно очерчивая контуры, запоминая рельеф груди, угловатых плеч, шеи. И Тайлер подставлялся под ее ласки охотно, крайне охотно, точно всю остальную жизнь дожидался холода этих рук на разгоряченном себе. Постанывал в такт ее движениям, закатывал приторно глаза и шептал что-то лихорадочное, импульс эмоций, несовершенство человечности. Он не кажется тем, кто легко бы прогнулся под чужой рукой, но Уэнсдей — это «свыше», требовательнее, сильнее интеллектуально. Только она и представляется в доминирующей роли. Ксавье подражает ее мнимой манере, — пытается, в своем искаженном понимании-выводе, — подрагивающие пальцы самими подушечками скользят по мятой футболке да аккуратно поднимают ее. Туловище почти оголённое. Непростительно тощее, «как я и предполагал», один лишь намек на кубики пресса да всякую безупречность линий. — Несовершенство линий, — задумчивое, одними губами, чтобы затем плотоядная искра во взгляде на Тайлера. Такого беззащитного Тайлера. Такого забавного, дремой поглощенного Тайлера, чьи ресницы то и дело вздрагивают от внезапной интимности сна, а дыхание прерывается хрипом да тихим скулежом, неразборчивыми словами. «Уэнсдей, Уэнсдей, Уэнсдей», эта вездесущая Уэнсдей — единственное, что можно понять. Ксавье ревнует. Его лицо наливается обжигающей кровью, его злость обращается паром, значение килограмма на метр кубический которого меньше, чем любое другое наполнение — щеки оттого неестественно дуются, разбухают, взор будто исподлобья. Мутные-мутные радужки. Под покровом ночи кажутся черными, чернее, чем у непревзойдённой Уэнсдей, но освети этот дом неумолимое пламя огня, — как то он планировал изначально, как то отрепетировал на рисунках, — они показались бы в своем эйдосе. Блеклые. Поглощенные одержимостью, жаждущие подлинного искусства, что есть Уэнсдей, одна лишь Уэнсдей, снова она, но кто же ещё, если для него все на свете такие- У р о д л и в ы е. Тайлер отворяет глаза, вглядеться пытается, но все тщетно: адреналин сильными толчками бьется-разносится по всему телу, с каждым ударом пульса, а вместе — дурь от наркотиков да неимоверная усталость. Четыре основных понимания: «кто я?», «где я?», «в каких я отношениях с этим местом?» и «зачем мне все это?», отсутствие ответа пускай даже на один из них равносильно невозможности существования. А Тайлер сейчас не понимает ни-че-го. Но почему-то продолжает дышать, шумными рывками втягивать в себя отравленный воздух, попутно содрогаясь да жмурясь от вымышленной боли. Как Ксавье касается его мягких — «отвратительно-холеных» — губ, Тайлер слабо отвечает. Он различает-то едва, ему бы Уэнсдей, ему бы кого угодно сюда, в тесную-непрезентабельную комнату, на утро не вспомнил бы ни единой черты лица, ноты голоса. Только смутное впечатление, привкус чужой слюны на языке да изменения на физическом уровне. «Впрочем, последствия принятия наркотиков его наверняка и от того отвлекут» — Ксавье ехидно ухмыляется в поцелуй, касается все жаднее и жаднее, прокусывает кожу до крови и искренне надеется, что губы Тайлера к тому утру покраснеют. Набухнут, будут неустанно болеть. Ладони, остатками краски-чернил-карандаша-пастели запятнанные, удерживают чужие плечи. Чтобы лицом к лицу. Мышцы предплечий чуть напрягаются, потуг волною проходится под растопыренными пальцами, и Ксавье невольно начинает щупать. Изучать. Сравнивать. Оценивать. «Неудовлетворительно». Он отстраняется, и Тайлер оставляет губы приоткрытыми в безмолвном «ещё». Взгляд падает на его развесистые уши, и фантазия со всем потворством жестокости даёт Ксавье решение, эмоции — разрешение, и одна загнанная-зашуганная рациональность лепечет об иррациональности сего действа. «Нелепость какая». Ксавье бы внутрь, чтобы к ушным перепонкам: порвать их, ещё лучше — микроскопическо-тонкими буковками вырезать это сладостное «Уэнсдей». Но заместо он кусает за мочку уха; губами, успевшими стать сухими и снова потрескавшимися, водит по раковине. Отчётливо ощущает каждый изгиб, косточку, и тотчас желает переломать. С каждой секундой пуще. Уши все горячей и горячей, лёгкая влага от языка, и Тайлер судорожно выдыхает — вжимается щекой в подушку. Профиль своего лица демонстрирует. Ксавье кусает раз за разом, пока не почувствует кровавый привкус во рту. Человеческие зубы мощны, им откусить палец — то же, что и морковь, но осознание неправильности попросту не даст. Он от него-назойливого хочет избавиться быстро и не трудно, всё-таки интересно ему, взаправду интересно, какая плоть Тайлера на вкус, текстурой, цветом, разгоряченная ли, или безбожно стынущая. Но зубы по-прежнему кажутся слабыми, хрупкими, и Ксавье остаётся ими скрежетать — от тупой досады. — Уэнсдей, — сиплым голосом отзывается Тайлер, протягивает почти онемевшие руки и небрежно касается лица Ксавье. Даже не прикасание, нет в нем ни толики ласки, тепла, лишь жадность порыва «схватить» — губы поджимаются в нескрываемо-давящем неудовлетворении, их кончики дёргаются в рефлекторном стремлении скинуть с себя. Едва ли не улыбка, только наоборот. Такие липкие, противоестественные ощущения. Ксавье раздражённо смахивает их, чужое плечо отпуская — пальцы Тайлера как назло запутываются в чужих волосах, тянут, рвут. Шипение разбавляет сгустившуюся — от «реже воздуха» до «вязкой жидкости», — небезупречную тишину. Дыхания ведь сбивчивые, обращающиеся хрипотцой, а восприятие стремительно искажается: безумие зашито во всей этой ненаглядной ночи, «судной ночи», тайное становится явным, а месть отдает в о з б у ж д е н и е м. «Я, что?» — Ксавье замечание как удар под дых, он ошарашенно-неверяще-отрицающе-гневно выпучивает глаза да рот открывает в намерении сказать что-то такое меткое, опровергающее. В голове предательски пусто. У него жар внутри и снаружи, точно сам обратился жар-птицой, но не обугленной в борьбе между «быть» и «не быть» — самый расцвет сил и сверкающие золотом пряди-перья. Тусклые исключительно из-за отсутствия освещения. Горящая кожа, обожжённая превосходством естества; робко выступающий пот, неровными линиями ещё стекающий вниз. Вставший член. «Какие грязные, неэстетичные слова» — кривится Ксавье. Ему бы ими других описывать, патологии мира сего, но никак не себя. Он — наблюдатель, безликий и бестелесный, почти аморфный, если бы не бремя капризных эмоций. Якобы помогают понять желание и нежелание, удовольствие и неудовольствие. Но морока же какая: даже Уэнсдей, влечение к ней от наслаждения, от ее соответствия всяким его прихотям-деталям внешности и мимики, но есть и что-то иное — умение наблюдать больше не кажется благословением. Ксавье хочет большего. Что с ней, — всегда, — что с ним — сейчас. Руки ему более не опора. Опускается тотчас, чтобы тело к телу, губы к губам, человеческая теплота к искусственной, фантомной, «от вожделения это все». Короткий поцелуй, как Тайлер безо всякого ответа оставляет — крепко сцепленные зубы, хлесткая пощечина и цоканье, когда тот испуганно вздрагивает. Выплевывает Ксавье ядом пропитанное, но отдающее нежностью: — Просыпайся. Походит на приказ. «Такой, каким Уэнсдей обычно просит?» — насмехается Ксавье себе на утеху, на отвлечение, чтобы лишь не рассуждать-задыхаться о том, насколько сам он мог бы справиться лучше. И Тайлер повинуется. Точно ему это в порядке вещей, открывает глаза широко-широко и утягивает в поцелуй-извинение-наверстание. Запускает ладонь в чужие волосы уже с необходимой лаской, размеренно, как-то еще изворотливо перебирая и распутывая пряди, поглаживая в очевидном поощрении. Из Ксавье вырывается негромкий звук, он всецело отдается моменту и фальшиво-доверчиво жмурится. «Видеть это лицо не хочу» — оправдывается, отрицает, но приходит к единственному возможному заключению снова и снова. Искра. Горящая, разгорающаяся, грозящаяся спалить бескрайний лес дотла. — Встань с меня, — простанывает Тайлер, и Ксавье хочется видеть в этом мольбу-исступление. Таки встает: теперь чужие ноги между его собственных зажаты, сидит на неприлично-угловатых бедрах и с замешательством смотрит. Как Тайлер снимает с себя футболку. Как губами припадает к изящной шее «художника, совершенно не замечающего своей же красоты», ключицам, как быстро и удивительно ловко растегивает пуговицы на белоснежной рубашке. «Невинный-невинный цвет, что за ирония». Пальцами проводит вдоль тела, точеного и скользкого на ощупь, в движениях нет ни намека на интерес эстетический — плотская жажда, отчаяние от недостатка касаний на чувствительной коже. Она печёт обузой нужды-интереса, это мучительно, это нестерпимо, оттого и представление о желании смутное. Возбуждение как порыв, но Тайлер не знает, чего в самом деле хочет: поцелуев, нежности или грубости, скорости, резких толчков себе внутрь и почти искренних «умоляю, хватит». Может, согреют его ласковые объятия да слова утешительные-проникновенные, а может — собственная кровь, чтобы струилась по трясущемуся в агонии телу и брызжала Ксавье на губы, руки, «он же был таким опасливо-красивым меж кровавого дождя». А Ксавье знает. Ему бы над Тайлером абсолютную власть, дробление его свободы воли подобно его же костям, мясу — «какой получится фарш!» — есть его высшее желание после наблюдений с того злосчастного танцевального вечера. Зависть, необузданная зависть, и он своих демонов неустанно подкармливает. Его первый порыв — никак не «удержать». Она. Касается. Его. Плеча. «Божебожебожебоже». Какой неблагодарный. А потом я замечаю самое отвратное: этот Тайлер п о ж и р а е т Уэнсдей взглядом в самом примитивном смысле, пялится, откровенно пялится, его внимание всецело к ней приковано, и она, возможно, наслаждается этой его растерянностью-вожделением, танцует все с той же искусно-странной манерой, голову откидывает назад, изящную шею оголяя. Невыносимо. Божественно. Ксавье касается чужого плеча, сначала самими подушечками пальцев, после — всей ладонью накрывает. Сжимает до синеватых ран-полумесяцев от ногтей, как Тайлер в своем изучающим движении останавливается на паховой области, усмехается, наверняка все чувствуя и понимая, начинает медленно гладить разгоряченную и чуть влажную ткань. Вздох получается чересчур громким, затем еще один, и еще, пока Тайлеру отзывчивость не кажется достаточной. — Достаточно, — шепот обжигает шею, и пальцы, донедавна озорные, пугливо отскакивают от «такого податливо-совершенного тела». — Я есть гость, мое обязательство — тебя ублажить. Если только будешь хорошо слушаться. Постыдное «буду» звучит совсем тихо, неуверенно, но Ксавье слышит и тешится оттого, как же все-таки с Тайлером просто. — Снимай с себя это тряпье, — с нарочитым отвращением Ксавье щупает-оттягивает спортивные шорты, они из синтетической ткани, и их резинка хлестко бьется о кожу. Судорожный вдох-выдох. — Ты мне нужен полностью нагим. «Нужен» приятно сластит Ксавье язык, его прельщает идея использования заместо позорного «хочу». Власть над разумом, когда он весь такой хаотичный, над телом, когда оно такое откровенное в первых лучах рассвета — уже обнаженное, и доверчиво-выжидающий взгляд Тайлера вместе с тем. — Думаешь, гуашь подойдет как смазка? — задумчиво тянет Ксавье, попутно комнату разглядывая. Тайлер молчит упорно, разве шумно сглатывает и напрягается, отстраняется еле-еле. — Или краски на масляной основе лучше, они засыхают гораздо дольше… — минутная пауза, где ни дыхания, ни единого шороха не слышно. — Шучу, — хихикает Ксавье, всю свою строгость черт лица да жестокость мимики-намерений теряя. — Руку. Протягивает Тайлер руку с сомнением осязаемым. Удивляется, как ощущает жар чужого языка на своих пальцах, вздрагивает и коротко стонет, как Ксавье удерживает их зубами и облизывает размеренными круговыми движениями. Смотрит еще несколько секунд на поблескивающую слюну, сбегающую вниз по его собственной коже. Медлит. — Сам, или нужна помощь? — Ксавье напряжен в растянутом и разжеванном нетерпении, слова его будто цедятся сквозь зубы. Тайлер меняет положение, чтобы проникновение удобнее и легче — подобного опыта у него не имеется даже в представлениях, гипотетически, но тянуть намерения нет. Сначала одна фаланга указательного пальца, на пробу, осторожными массирующими движениями и с затаенным дыханием. «Непривычно, еле приятно» — кусает губу в размышлении-беспокойстве, стремительно тлеющем от всякого взгляда на Ксавье. Ибо тот смотрит с подлинным удовлетворением, жадно, вопреки всяким принципам наблюдателя — вот-вот поддастся ненаглядным демонам в голове и сожрет Тайлера живьем. «Разве я буду тому против?» — единая складная мысль меж остальных, лихорадочно-возбужденных. Два пальца, глубже и быстрее. Тайлер выгибается, неприлично гулко втягивает обжигающий воздух да бросает секундно-неловкие взоры на Ксавье — ожидает похвалы, реакции хоть какой-то, вместо напряженного молчания и сверкающих-завороженных глаз. — Скажи что-нибудь, — вместе с особенно сильным толчком и мгновенной нехваткой кислорода. Ксавье внезапно моргает, кивает свои мыслям, — «видимо, нашел», — все теми же мутными глазами проходится по картине всецело: — Для моего полотна недостаточно, есть эмоции и цвет, но нет дыхания, — в его голосе сквозит бесстрастие, и Тайлер рдеет еще пуще, уже от возмущения. «Как дыхания нет, если мы оба задыхаемся?» Второй, незанятой рукой нарушает всякое спокойствие Ксавье — касается головки его члена, обводит дразняще-неспешно, чтобы потом зажать между указательным и средним пальцем. Вверх-вниз, вверх-вниз, скользко от естественной смазки и приятно от искренности языка чужого тела. Точнее и милозвучнее слов. Ксавье откидывает голову назад, говорит-говорит-говорит невнятными словами, не соблюдают они основного правила логики — «все последующее сказанное не должно идти в разрез с предыдущим». Руку Тайлера накрывает ещё одна, сверху: прикосновение интенсивнее, а в нежных ладонях проглядывается грация и искусство силы, нажимов-расслаблений. Ксавье руками управляется неудивительно изящно. Каждое движение есть выверенная точность, четкое представление о том, где и от чего больше всего пользы. Только бесстрастие его неожиданное трещит по швам, пеплом обращается ото страсти. Он Тайлера хватает импульсивно, трогает алчно, форму позиции придавая да совершенствуя — лежит тот теперь на животе, руками подпирает подбородок. Колени его согнуты, а угловатые ягодицы выставлены напоказ причудливостью изгиба позвоночника. Ксавье касается, любуется-запоминает линии послушного тела. Пальцами подталкивает внутренние стороны бедер, и Тайлер разводит ноги ещё шире. Входит Ксавье медленно. Его имя эхом-повторением рисуют чужие губы, хрипотца иступленного баритона — музыка для искушённых ушей. Оттого высшая похвала. Спрашивает об ощущениях, удовольствие-неудовльствие, и ответом получает его же «сам, или нужна помощь?» Ксавье это забавляет, он наверняка успел бы забыл о словах своих, не напомни их Тайлер так уместно-издевательски. Раззадоривает. Первые толчки осторожные, вполсилы. Кожа к коже, это интимнее самого проникновения. — Вс-е ещё «дыхания нет»? — уточняет Тайлер, и Ксавье готов рассмеяться. Раскрасневшийся да пылкий, смущённый, мокрый, он не наслаждается моментом, но думает о делах былых — «злопамятный» так и крутится на языке. Горечью отдает на кончике. Ксавье не реагирует словесно. Только ускоряется в своем нескладном действе, выбивает из Тайлера весь воздух, «чтобы поменьше говорил-размышлял», и оставляет царапины на чужой спине, бедрах, животе. Хватается ведь так легкомысленно, до крови, на которую Ксавье со своими короткими обкусанными ногтями падок — наклоняется и слизывает, поцелуями окрашивает губы и распространяет стынущий красный по всему телу. Пока не застыл окончательно, коричневым не обратился. Вместо судной ночи — ночь откровений. И Ксавье жалеет о своем, жалеет настолько, что чувствует вину за ассоциацию «Тайлер-мясо». Он одевается неспешно, тоскливо, последним взглядом окидывает комнату и замечает, как с каждым мигом она обретает все более яркие краски. Намеревался выведать о Уэнсдей, но голову ему вскружило пристрастие. «Как нелепо». Наступает утро. И с ним Тайлер не вспомнит ни единой черты лица, ни единой ноты голоса. Только смутное впечатление, привкус чужой слюны на языке да изменения на физическом уровне. «Впрочем, последствия принятия наркотиков его наверняка и от того отвлекут» — Ксавье разочарованно дёргает кончиком губ, той же шпилькой закрывая двери, как было до его прихода. Он ее не выбросит, наверняка не выбросит, это принадлежало Уэнсдей и все остальное время береглось пуще зеницы ока, но видеть навряд ли снова захочет. «Что-то изменилось» — в груди начинает жечь совесть.