Следствие ведут...

      — Он это серьезно, блять?! — в опасной близости от лица Кости пролетела папка и, шлёпнувшись об стену, упала на пол.       Юра Татищев был его хорошим другом и отличным полицейским. А ещё обладал бесчисленным множеством плохих привычек, и дурная манера бросаться чем попало в порыве гнева была одной из них.       В этот день начальник их следственного управления, собрав у себя в кабинете отдел, находящийся под руководством Уралова, сообщил, что их главный подозреваемый по текущему делу обладает негласным статусом неприкасаемого. И допросить они его смогут только очень вежливо и при условии, что это будет называться беседой. При таких правилах игры шансы услышать от него действительно что-то полезное равнялись практически нулю, а у них и без того было много дыр в деле. Даже подозреваемым этого «неприкасаемого», известного бизнесмена Михаила Московского, они окрестили только потому, что других зацепок найти не удалось.       Жертва работал в одной из компаний Московского на должности менеджера среднего звена и, как выяснилось в ходе расследования, сливал данные конкурентам. Опрос друзей и родных ничего не дал, поэтому его работа оставалась их единственной ниточкой, за которую можно было схватиться в надежде распутать этот клубок. А теперь начальство ещё и заявило, что бизнесмена они могут пригласить — даже не вызвать — только в роли свидетеля.       Татищев, который больше, чем бестолковых преступников, не любил только иного рода бестолковых фигурантов дела, был в бешенстве. Юра прошёлся по кабинету, поднял многострадальную папку и запустил её уже в противоположную стену. Делить кабинет со взрывным по характеру коллегой иногда было не самой приятной частью работы Кости, но он и бровью не повёл.       Вообще они с Юрой были очень не похожи, и это было очевидно для всех, кому довелось провести в их обществе больше минуты. Люди нередко удивлялись, как два настолько разных человека смогли так хорошо сработаться, но, по мнению самого Кости, в этом и скрывался залог успеха. Их методы работы, как и они сами, буквально олицетворяли собой противоположные чаши на уравновешенных весах. Татищеву, холерику, чей нелёгкий нрав заставлял его действовать без промедлений и говорить первое, что в голову придет, зачастую не хватало самоконтроля и рассудительности. И здесь в игру уже вступал Уралов, предпочитающий не делать поспешных выводов и всё тщательно продумывать.       Как правило, он также был единственным, способным привести Юру в чувство и успокоить его, благо, что физическая форма и более высокое звание давали своё преимущество. Татищев по комплекции был не очень внушительным, но активно компенсировал это своим умением пускать в ход кулаки и маты. Этого было достаточно для того, чтобы он вселял ужас в тех, кому хватило смелости оказаться рядом в моменты его плохого настроения. Но Костя, будучи выше, крепче и, в общем-то, сильнее, в теории мог и вмазать в ответ, поэтому обычно они решали конфликты мирно, как бы Юра иногда не выводил его из душевного равновесия.       Поначалу, когда они только начинали работать вместе, им было тяжело. Между собой у них на тот момент было проблем больше, чем с преступностью. Споры и крики — хорошо ещё, что до драк не доходило — первый год шествовали за ними по пятам и не давали вздохнуть полной грудью. Но спустя несколько лет они даже умудрились подружиться. О чём Уралов изредка жалел, понимая, что позволяет Татищеву слишком многое.       — Нам ещё только большой шишки в этом деле не хватало! — не успокаивался Юра.       Костя сделал глубокий вдох. Если сейчас его не утихомирить, то он может так часами беситься и мешать ему работать. Отвечать агрессией на агрессию было не в его стиле, он куда чаще драки разнимал, чем начинал, так что Уралов решает задействовать силу слова.       — Послушай, — тихо, но твёрдо начал Уралов таким тоном, что было бы и впрямь лучше послушать, — У нас всё равно нет никаких улик против этого Московского. Всё, что мы знаем, это то…       — Что мы нихуя не знаем, — коверкает известную философскую концепцию Татищев.       Костя вздыхает, но всё же продолжает развивать свою мысль:       — Мы знаем, что наша жертва вела двойную игру. В теории, если об этом узнали на его нынешнем месте работы, то они вполне могли его устранить. И в случае, если наша догадка верна, то это наверняка произошло по команде сверху. Вот нам и надо как-то выяснить, присущи ли Московскому такие методы решения проблем.       — У мужика миллиардное состояние, хотя ему слегка за тридцать. Я погуглил, — зачем-то поясняет Татищев источник своей, в общем-то, достаточно очевидной информации. — Чёт я сомневаюсь, что его можно так быстро сколотить, не испачкав руки в крови, — усмехается Юра.       В этих его ухмылках никогда не было ни капли веселья, только раскалённая злоба, насмешка и сарказм. Уралов их ненавидел ровно в той же степени, в которой и любил. Сам Юра вызывал у него схожие чувства; с небольшим перевесом в сторону знака «плюс».       — Но как ты не понимаешь, Костян, нам вокруг этого олигарха придётся на цыпочках кружить и едва ли не веером его зажравшуюся рожу обмахивать! А если он выёбываться начнёт? Какого-нибудь пафосного адвоката притащит? Сплошная головная боль.       Костя едва сдержался, чтобы не сказать ему о том, что в данный момент для него сплошной головной болью был сам Татищев.       Юра наконец опустился за своё рабочее место и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. На секунду Уралов, забывшись, залюбовался чертами его лица, подумав, что тот даже кажется красивым, когда не орёт и не хмурится. То, что он испытывал к Татищеву, было одной из тем, на которые он запрещал себе думать. На самом деле, таких тем было всего две, и вторая настолько же непосредственно относилась к его личной жизни, как и первая.       Делать вид, будто он не замечает влюблённые взгляды лейтенанта Анны Камской, ещё одного следователя их отдела, за последние пару лет вошло в привычку так же крепко, как стараться не бросать такие же на Юру. Зато сам Татищев ни в чём себе не отказывал и при любом случае, уместном и не очень, предлагал Ане, если не выйти за него замуж, то хотя бы дать шанс их отношениям. Косте иногда казалось, что их отдел был больше похож на реалити-шоу, чем на часть следственного управления.       — Здарова, парни! — дверь в кабинет распахивается, являя взору присутствующих Илью Томина, — Что новенького?       Татищев рычит, а Уралов смиряет новоприбывшего недовольным взглядом.       — Что непонятного в словах «всем прийти вовремя»? — спрашивает он, — Нас начальство к себе вызывало.       — Из-за моих опозданий? — отшучивается Томин, — Ну, извините, товарищ майор, дела были.       — А работа — это не «дела»?       — Конечно дела, — с притворной серьёзностью кивает Илья, — Просто иногда не такие важные, — он оглядывается по сторонам и обращает внимание на неполный состав их коллектива, — Кстати, что-то я не вижу Аню. Видать, не я один припозднился!       — В отличие от тебя, она была на совещании, — осаживает его Уралов, — Аня поехала в лабораторию за анализом по баллистике.       Томин равнодушно жмёт плечами, не воспринимая всерьёз чужие нападки.       Косте остаётся только надеяться на то, что беседа с Московским даст им хоть что-нибудь. Ему искренне хочется побыстрее закрыть это дело и уйти в отпуск. Свою команду он конечно любил, но эта любовь в последнее время была у него как кость в горле. Так что желание на пару недель уехать домой в Свердловскую область и не видеть никого из коллег, даже (особенно) Юру, превалировало над всеми остальными. Кроме стремления найти и посадить убийцу, разумеется.

***

      Первым подъезжающий к управлению кортеж замечает Илья, сидящий на подоконнике. Юра с Аней из любопытства подрываются из-за своих рабочих столов и тоже прилипают к окну, выглядывая их горячо ожидаемого гостя. Уралов из принципа остаётся на месте, продолжая в который раз пересматривать снимки с места убийства на карте расследования, но всё же слышит слова подчинённых про два чёрных мерседеса. Гелик и майбах, оба с блатными номерами — банально настолько, что Костя даже не удивляется.       Московский приходит не один, а в сопровождении двоих мужчин. Это не нравится начальнику отдела даже сильнее, чем то, что бизнесмен заходит к ним, предварительно не постучавшись. Люди с состоянием, как у него, наверняка считают, что все двери должны распахиваться перед ними сами собой.       — Это мой адвокат, Святослав Пожарский, — он дёргает подбородком в сторону мужчины, занимающего соседнее с ним кресло за длинным столом для переговоров, — А это начальник безопасности, Алексей Смольный, — указывает миллиардер на человека постарше с повязкой на глазу, оставшегося стоять у стены, — Думаю, я сам в представлении не нуждаюсь.       Костя садится по другую сторону стола, и к нему присоединяется Юра. Аня с Ильей же имитируют активную рабочую деятельность за своими компьютерами, и майор надеется, что хотя бы кто-нибудь из них додумается составить неофициальный протокол встречи, записав все слова подозреваемого. Откровенно говоря, вся надежда только на Камскую.       Уралов с Татищевым также представляются и начинают аккуратно прощупывать почву, уточняя, знал ли Московский жертву лично, в каких взаимоотношениях он с ним находился и так далее. Опасения Кости насчёт этой беседы подтверждаются, потому что на все заданные вопросы заместо него отвечает Смольный, даже на тот, в котором речь шла о местонахождении Московского в день убийства. Оказывается, он был в Китае на экономическом форуме, и майор делает себе пометку проверить этот факт. С убитым же он был знаком крайне поверхностно, пересекался только на корпоративных мероприятиях — и прочие шаблонные ответы слышатся из уст Алексея.       Косте приходится пойти на небольшой риск, спрашивая:       — Вам было известно о том, что жертва передавал конфиденциальную информацию вашим непосредственным конкурентам?       Московский, не торопясь с ответом, сначала поворачивается к адвокату и, получив от него одобрительный кивок, делает короткий взмах рукой в сторону своего начальника безопасности.       — Да, — в очередной раз вместо него говорит Смольный.       — И что вы думаете по этому поводу, Михаил Юрьевич? — не сдаётся Уралов, делая акцент на обращении к бизнесмену и глядя только на него самого.       — Думаю, что мне нужно будет пересмотреть зарплату руководителя департамента внутреннего контроля, — наконец присоединяется к беседе сам Московский, хмыкая, — Потому что именно в его задачи входит надзор за тем, чтобы таких ситуаций не возникало.       — Тем не менее, ущерб вашей компании уже был нанесён, — осторожно пытается продавить его Костя, — А ведь, насколько мне известно, деловая репутация — это самое главное в бизнесе.       — Самое главное в бизнесе — это прибыль, — Михаил даже не пытается подавить смешок, — А этот тип… Кем он там был, ещё раз?       — Начальником отдела комитета по устойчивому развитию, — подсказывает Алексей.       — Не думаю, что он мог слить какие-то действительно важные данные, — со спокойствием удава высказывает свою позицию Московский, вскидывая руку, чтобы взглянуть на ролекс на своём запястье.       Уралов переглядывается с Татищевым, и в глазах Юры он отчётливо может прочитать неозвученную им мысль: «Пиздит как дышит».       — А теперь мне пора, — миллиардер поднимается на ноги, игнорируя произнесённые Костей слова о том, что они вообще-то ещё не закончили, — Зато я закончил, — одаривает он их холодной улыбкой, — Через полчаса у меня встреча с иранцами, и поверьте, с ними вы не в состоянии тягаться. Московский, гордо вскинув голову, вместе со своим сопровождением уже направился на выход, когда ему в спину прилетает вопрос:       — Вы убили этого человека? — дерзко спрашивает Юра, решив, что им уже нечего терять.       Костя внутренне одобряет действия Татищева, но в мозгу будто в конвульсиях бьётся мысль, что за подобное их и уволить могут. Но надежда на то, что правосудие сильнее денег, умирает последней.       — Тело, оставленное мной, вы бы не нашли, — ухмыляется Московский.       Даже Пожарский кидает на своего клиента косой взгляд. Уралов слышит сдавленный кашель со стороны Ани, краем глаза замечая, как она поперхнулась чаем.       — Потому что я никого не убиваю. А вы о чём подумали?       После этих слов они уходят, и Костин отдел собирается для мозгового штурма. Юра переворачивает обратно маркерную доску, на которой у них красовалась карта расследования, и которую им пришлось развернуть, чтобы у подозреваемого не было возможности рассмотреть всё, что они собрали за время ведения дела.       — Что думаете? — решает сначала выслушать мнение подчинённых Уралов.       — Подозрительный типчик, — даёт ёмкое описание Томин.       — Я бы ему врезал, — высказывается Татищев.       В целом, Костя был с ним солидарен, но если бы каждый редкостный мудак по определению был убийцей, то у них бы полстраны оказалось за решёткой.       — Мне кажется, это не наш клиент, — в противовес словам мужчин говорит Камская. Заметив уставившиеся на неё взгляды, она поясняет, — Сам Московский в этот момент был в Китае. Я поискала в интернете, там действительно проходило это мероприятие, про которое он говорил, и он мелькал там на фотографиях в первых рядах, — Уралов иногда не мог нарадоваться на то, что у него в отделе была Аня — её даже просить ни о чём не пришлось, как она уже всё выяснила.       — Он мог нанять киллера, — подкидывает вариант Илья.       — Это да, но… — девушка на секунду заминается, прикусывая губу, и тратит несколько секунд на то, чтобы ещё раз оглядеть картину преступления, — Вам не кажется, что для заказного убийства всё как-то слишком топорно?       — Может быть, нашего парня пришил этот Смольный? — рассуждает Татищев, — Мужик выглядит так, словно не раз держал в руках пушку.       Подобное впечатление начбез действительно производил, к тому же, у Уралова сложилось представление, что ради своего начальника он мог бы пойти на многое. Если бы они получали чуть больше поддержки со стороны руководства управления, то в его биографии можно было бы покопаться, они наверняка нашли бы там много интересного.       — Или кто-нибудь ещё из окружения Московского, — расплывчато добавляет Юра.       — Мне так не кажется, — качает головой Аня.       — Бля, да почему? — Татищев поворачивается к ней с удивлением на лице.       — Ненавижу на это ссылаться конечно, но… можете назвать это женской интуицией.       Камская неловко пожимает плечами, и у Кости начинает что-то ныть под рёбрами, когда его лучший друг не сдерживает очарованной улыбки при виде этого жеста с её стороны.       — А ты что думаешь, Кость? — спрашивает она у начальника.       В этом деле была важная деталь, которую им так и не удалось пока выяснить. Они не знали, какую именно информацию жертва передавала конкурирующей фирме. Им удалось обнаружить тайную электронную почту убитого и вскрыть её, даже дешифровать письма, так они и вышли на ту компанию. Вот только потраченные усилия оправдались не в полной мере, потому что сообщения состояли из назначения времени и мест встречи, зачастую отдалённых и безлюдных.       Отделу Уралова оставалось только ждать, когда эксперты выяснят, на кого именно была зарегистрирована почта человека, с которым вёл переписку подчинённый Московского. Во время официальной беседы же сотрудники его прямого конкурента рьяно отрицали свою причастность и к убийству, и к шпионажу.       — Я считаю, что пока мы не выясним его личность, — Костя тыкает закрытым маркером в распечатанное изображение размытой серой фигуры со знаком вопроса, — Мы не продвинемся дальше в этом деле.

***

      Когда у полицейских наступает затишье в текущем расследовании, это ещё не значит, что у них сразу пропадает вся работа. К сожалению, убивают людей, особенно в больших городах, с куда большей скоростью, чем эти дела расследуют. И даже банальная бытовая поножовщина требовала немало времени и усилий для того, что закрыть дело и передать его в суд. Казалось бы, вот, два пьяницы, кухонный нож и конфликт из-за бутылки водки, всё просто. Но нет же, минимум двум следователям приходится ещё несколько дней тратить на сбор улик и показаний и написание отчётов.       В сериалах — не важно, российских или зарубежных — обязанность писать отчёты обычно демонстрировалась как самая нелюбимая часть работы у ментов. И чем полицейский круче, тем сильнее он это дело ненавидит. Потому что у пафосных мужиков, каждое действие которых пропитано зашкаливающим тестостероном, нет времени на жалкие бумажки.       Но в отделе Уралова под данное описание в той или иной степени подпадал только Татищев. Костя связывал его нелюбовь ещё и с некоторым недостатком словарного запаса у друга, потому что именно ему приходилось подсказывать синонимы к слову «разъебали», и чем заменить слово «уёбок». Томин просто отлынивал от любой работы, ему было всё равно — бумажная она или же оперативная, а Камская в той же степени ответственно к ней относилась.       Что говоря о Косте, то он это дело даже любил. Пока он расписывал факты последних шагов расследования, он мог ещё раз хорошо всё обдумать, систематизировать у себя в голове и как будто бы глубже погрузиться в дело. Татищев шутил, что ему нужно писать детективные романы, а не возиться с преступниками.       Так что работы у них всегда было действительно невпроворот, и фраза «ни минуты покоя» в любой момент времени прекрасно описывала ситуацию в отделе Уралова. Пока он с Юрой пытался разобраться с пьяной дракой у бара с летальным исходом, что тоже было не так просто, потому что в таких ситуациях иногда было на удивление затруднительно вычислить нанёсшего смертельный удар, Томин с Камской взялись за дело об убийстве за кулисами театра.       Говоря откровенно, Аня Илью недолюбливала и всегда предпочитала работать в паре с Костей или хотя бы с Юрой, но так уж повелось, что эти двое между собой сработались раньше, чем она начала свою карьеру в следственном управлении. Ради работы Камская с Томиным конечно всегда объединялась, но не стремилась проводить с ним всё свободное время, как было у Уралова с Татищевым.       Так что, когда после опроса свидетелей Илья возвращается в управление один, его старшие по званию коллеги даже не удивляются.       — Вы не поверите, какой подгон мне сегодня намутили!       Майор Уралов слегка морщится от того, как звучит речь его подчинённого, иногда больше напоминающая ему преступника-рецедивиста, а не бравого полицейского, коим должен был являться Томин. Костя и сам был простым парнем из обыкновенной рабочей семьи, да и мата не гнушался, но всё же старался быть более изящным в выражениях.       — Та-да! — Илья жестом фокусника достаёт из заднего кармана джинсов пару бумажных билетов, очевидно, в театр.       — Предлагаешь сходить?       — Да, кому-нибудь из вас. Я пас. Единственная причина, зачем мужику идти в театр, это если он ведёт туда женщину, которую потом хочет раздеть.       — Удивлён, что тебе некого раздевать, — посмеивается Татищев, припоминая бесконечную вереницу пассий в жизни Томина.       — А вот в этом ты ошибаешься. Просто моя нынешняя дама предпочитает, м-м-м… более приземленные места, — Уралов догадывается, что в переводе с его языка это должно значить что-то вроде «она не вылазит из ночных клубов», и надеется, что Илья не связался бы с той, кто не умеет хотя бы читать, — Так что? Товарищ майор?       Костя театры любил, и пьесы ему многие нравились, даже про любовь, хотя тот же Татищев считал, что это всё бабские увлечения. Но, может быть, хотя бы ради друга Юра сможет пойти на компромисс с собой и в театр. Майору, даже без задней мысли о том, что это было бы похоже на свидание, просто хочется провести время вместе.       — Юр? — Уралов оборачивается на напарника с вопросительным взглядом.       — Ладно, давай, — после небольшого промедления отвечает Татищев, а затем рушит все планы своего начальника, — Предложу Ане сходить со мной.       Костя обратился к Юре, чтобы спросить, не хочет ли он составить компанию ему. Татищев понял это по-другому и остался доволен развязкой, когда парой часов позже Камская приняла его предложение. По дороге домой Уралов впервые за долгое время покупает себе пачку сигарет.

***

      Идея проследить за Московским возникает у Ильи, но, как это часто случалось, отдуваться за него, воплощая задумку в реальность, приходится Косте с Юрой. Обычно Уралов не одобрял действия, которые им могло бы не согласовать начальство, но последние несколько дней, которые они провели, перерывая всю жизнь жертвы с момента рождения и до самой смерти, были слишком удручающими. Личность безымянного подозреваемого до сих пор выяснить не удалось, а новых зацепок так и не появилось.       Поэтому они коллективно нарывают информацию о юбилее какого-то благотворительного фонда, где должен будет присутствовать Михаил Юрьевич, и решают начать слежку оттуда. Аня тоже рвётся в бой, но Костя решает, что если их поймают с поличным в составе большей части отдела, это потом будет ещё сложнее объяснить.       Они поджидают бизнесмена, сидя в личном автомобиле Уралова; Костя присматривается к обстановке за высоким забором, ограждающим старый особняк, ныне нежилое здание и пристанище самого фонда, Юра жуёт крекеры.       — Костян, а что вообще в театр одевают? — спрашивает Татищев.       Уралов поджимает губы и на сам вопрос, и на то, что его напарник насорил крошками от крекеров на сиденье его машины, и на то, что вообще-то правильнее сказать «надевают». Сидеть с другом в засаде обычно всегда по-своему приятно, но он просто надеется, что всё это время Юра не будет говорить об Ане. Потому что Костя не попросит замолчать, Костя всё выслушает, поддержит и даст дельный совет. А потом придёт домой и будет час стоять под горячим душем с мыслью, в какой момент его жизнь стала такой поганой.       — Костюм, — кратко отвечает он.       — Типа брюки, рубашка, пиджак и все дела? — переспрашивает Юра, будто есть шанс, что Костя имел в виду спортивный.       — Да.       Татищев кивает, принимая это к сведению. Уралов даже не удивится, если узнает, что ради такого события Юре придётся купить себе новую одежду. А ещё он видит, как друг мнётся, явно не решаясь заговорить о чём-то ещё, что его волнует. И всё же Костя молчит и ждёт, пока тот сам созреет для разговора; он никогда не торопил ни людей, ни события. Возможно, поэтому он и был до сих пор одинок.       — Слушай… как ты вообще считаешь, я не ошибся? Ну, когда Аню пригласил, — Татищев явно храбрится, пытается звучать так, будто спрашивает чисто из праздного любопытства, но Костя видит его насквозь.       И хорошо, что он спросил о том, как Уралов считает, а не что он думает или чувствует в отношении этой ситуации. За всё время своей влюблённости в лучшего друга майор научился находить подобные лазейки в формулировках и оправдывать свои слова, в которые сам же не верит.       — Это же твоя жизнь, Юр, — голос звучит спокойно, но вот руки сжимают неподвижный руль с такой силой, будто пытаются его раскрошить.       — Да, но… знаешь, мы всё-таки работаем вместе, — Татищев шарит руками по карманам, слишком поздно вспоминая, что пачка сигарет закончилась как раз перед выездом, — И ты наш босс. Ну, и мне иногда казалось, что… В общем, что между вами с Аней тоже что-то может быть, — он проговаривает последнюю фразу очень быстро и неразборчиво, как будто ему даже вслух произносить это неприятно.       — Не говори глупостей, — успокаивает его Костя, — Ничего между нами с ней не может быть.       Уралов не уточняет, почему. Пусть Юра думает, что дело в его принципах, например, не встречаться с подчинёнными, или же, что он просто к Камской ничего не чувствует. Татищеву не нужно знать, что всё дело в том, что Костя гей, а уж тем более, что ему давно никто не интересен, помимо самого Юры. «Ему это не нужно», — повторяет про себя Уралов раз за разом, пока желание во всём признаться его не отпускает.       — Братан, я знаю, это не моё дело… — Юра слегка хмурится, и Костя краем глаза ловит, как тот нервно дёргает рассеченной бровью, — И всё же у тебя вообще кто-нибудь есть? Просто вокруг тебя столько баб всегда вьётся, а ты ни одной и шанса не даёшь.       Майор мысленно продолжает твердить себе, что Татищеву не нужно знать правду, эта мысль бежит у него в голове непрерывной красной строкой. Он так погружается в себя, что даже не задумывается о своём молчании в ответ на чужой вопрос.       — Или ты в кого-то влюблён? — Уралов в неоднозначном жесте жмёт плечами, его напарник понимает это по-своему, — И давно? — Костя делает движение головой, что одновременно выглядит и как отрицательный кивок, и как положительный, а ещё в добавок так, будто он разминает шею, — И что, невзаимно? — запас невнятных жестов плавно подходил к концу, — Капец, не представляю, как вообще кто-то может тебе отказать.       Юра выглядит настолько поражённым и возмущённым этим фактом, что Косте до боли в груди хочется рассмеяться. Или заплакать. В горле засел ком, но слишком тугой, чтобы можно было разобрать, из каких эмоций он сплетён.       От вербального ответа Уралова спасает движение за воротами, и он заводит мотор, следуя за уже знакомым майбахом, когда машина выезжает с парковки. Костя держится на расстоянии, достаточном для того, чтобы хвост был не так заметен, но недостаточным для того, чтобы потерять объект из виду.       В черте города и на шоссе это оказывается достаточно просто, но позже он начинает сомневаться в эффективности затеи, потому что, судя по всему, Московский просто направлялся домой. Они ещё в самом начале, когда миллиардер только стал одним из фигурантов дела, пробили по базе его недвижимость, и один из домов как раз находился в текущем направлении.       Майбах поворачивает, съезжая с трассы на дорогу, идущую через лес, как раз по этому маршруту. Костя, понимая что они буквально остались один на один, уже было решает разворачиваться, чтобы вернуться обратно в город, как вдруг им на встречу из-за поворота на высокой скорости вылетает чёрный внедорожник, немного замедляющийся на подъезде к машине Московского. Уралов видит, как опускается его окно с заднего сидения, а затем звучит пулемётная очередь, выпущенная прямо в автомобиль, за которым они следили. Костя с Юрой инстинктивно пригибаются, закрыв голову руками, но их машина остаётся нетронутой.       Уралов скорее выскакивает на дорогу и бежит по направлению к расстрелянному автомобилю, но какого же его удивление, когда он замечает с два десятка следов от пуль, ни одна из которых не смогла пробить кузов. Стекло со стороны заднего пассажирского сиденья за водителем опускается с тихим хрустом битого стекла.       — Добрый вечер, майор, — из салона показывается всё то же самоуверенное лицо Московского, будто это и не он только что стоял в шаге от неминуемой гибели, — А я уж думал, вы так и будете за нами ползти, не поздоровавшись.       За плечом у бизнесмена раздаётся женский смешок, а после этого в поле зрения Уралова появляется и лицо супруги Московского. Та растягивает алые губы в улыбке, как ни в чём не бывало. Костя задаётся вопросом, он ли сошёл с ума, или же все вокруг него.       Майору приходится составить протокол по факту покушения на убийство, но супружеская пара продолжала вести себя так, словно подобное являлось для них обычной рутиной серых будней. Тот факт, что их автомобиль был бронированным, в принципе, на это ненавязчиво намекал. И на все Костины попытки расспросить их о возможном заказчике нападения они предпочитали отмалчиваться, недоумённо кривя лица в немом вопросе, зачем он к ним вообще прицепился.       — Если бы я волновался каждый раз, когда меня пытались убить, я бы уже помер, — заявляет Московский, — Причём не от убийства, а от нервного срыва. А это так, мелочь.       — И не через такое проходили, — подтверждает слова мужа Камалия, подкрашивая губы в отражении маленького ручного зеркальца.       За ними через какое-то время приезжает другая машина, забирая супругов и их водителя. А Уралову ничего не остаётся, кроме как кратко доложить о произошедшем руководству, не теряя надежды на то, что они не получат по шее за несанкционированную слежку. Ане с Ильёй обо всём успевает рассказать Юра, и наверняка эта тема будет мусолиться в их рабочем чате ещё добрых несколько дней.       — Ну что, домой? — спрашивает у друга Костя, пристегиваясь.       Не так, ой, не так он представлял себе возможное окончание сегодняшнего вечера. Впрочем, в голове уже сами собой начинают выстраиваться теории о том, как это покушение могло быть связано с убийством, которое они расследовали. Московский с женой выглядели совершенно спокойными, но почему? Знали, кто это был? Тогда по какой причине не сообщили об этом? По всему выходило, что их скорее пытались припугнуть, нежели действительно навредить им.       — Вообще, Катюш, я бы пивка бахнул, как на это смотришь?       Все мысли о расследовании разом вылетают из головы Уралова, когда он слышит из уст Татищева это нелепое девчачье прозвище, которое тот ему дал ещё в самом начале совместной работы. Тогда Юра наверняка просто хотел его лишний раз побесить, но со временем это «Катюша» стало самым ласковым, что Костя когда-либо слышал от него.       Когда на плоскости пересеклись две кривые — вошедшее у Юры в привычку нежное прозвище и влюблённость Уралова в своего напарника, майор даже позволил себе понадеяться на взаимность. Долго думал, какие слова подобрать, почти настроился на откровенный разговор, но в итоге так и не решился.       Не потому что струсил, нет. Потому что понял, что ошибся. Достаточно было один раз включить по телевизору музыкальный канал, когда Юра был в гостях, чтобы по нему заиграл клип на песню «Он тебя целует». Душещипательная история про двух парней под строки давно знакомого хита произвели на Татищева излишне сильное впечатление в духе «фу, бля!», и Костя сдался.       А потом ещё раз, и ещё, и ещё… Сдавался каждый раз, когда друг говорил что-то настолько же гомофобное или же, наоборот, возвышенное, но уже по отношению к Ане. А потом снова не мог пересилить себя и успокоить бурю в душе, когда Юра засыпал головой у него на плече после очередных посиделок за пивом и просмотром футбола. Или когда звал Костю женской вариацией его имени, или когда по-дурости говорил, что, будь Уралов женщиной, то он бы обязательно на нём женился — больно хорошим человеком майор был, самым лучшим в жизни Татищева, по его же признанию.       Юра вообще болтать любил, а всякий бред нести у него получалось просто на отлично, иногда он в этом даже Томину мог дать фору. Это Костя и себя, и то, что вылетает у него изо рта, контролировать мог прекрасно, даже будучи пьяным, а вот его лучший друг тем же похвастаться не мог.       Самым запоминающимся эпизодом был случай, когда около года назад Татищева подстрелил вооруженный подозреваемый при задержании. Пуля прошла по касательной, так что ранение в плечо было совсем незначительным с медицинской точки зрения. Но Юру от боли так пришибло, что у него рот вообще не закрывался, поэтому он Косте, как единственным ушам поблизости, всю душу излил.       Попросил передать старшему брату Данису, что он придурок, Ане, чтобы не плакала о смерти Татищева слишком долго и нашла себе кого-нибудь достойного, Илье же, что он может забрать всю коллекцию порно-журналов Юры. Уралову от него достались самые противоречивые слова, такие, которые получить приятно настолько же, насколько колюще-режущий удар в сердце. Слова «я люблю тебя как друга». И пусть формулировка была немного другая, смысл Костя уловил. На большее он с тех пор не претендовал, поэтому пиву в компании лучшего друга — да; глубоким размышлениям — не в этот раз.

***

      Радость Уралова от того, что они выяснили личность человека, которому их жертва передавал украденные данные, была бы куда сильнее, если бы эта маленькая победа не пришлась на день похода Юры с Аней в театр. Камская в своём простом голубом платье была очень красива, но Костя не может оторвать взгляда не от неё.       Он впервые в жизни видит Татищева в костюме, пускай без галстука и почему-то в чёрной рубашке. И это для него просто «вау». Даже наедине с самим собой стыдно было признаться, но до этого момента он переодически фантазировал о том, как его напарник смотрелся бы в костюме. Ничего сверхъестественного, если не знать, что сам Уралов в этих фантазиях обязательно дарил ему цветы или надевал кольцо на безымянный палец. Теперь это всё кажется ещё большим бредом.       Костя с Юрой находят нового фигуранта дела в его офисе и забирают в участок на допрос. Вот только он в итоге так и не раскалывается, отпираясь от обвинений в убийстве, а на поднятую следователями тему шпионажа реагируя излишне эмоционально. Полицейским было хорошо знакомо подобное состояние подозреваемых, это называлось паникой. Они решают дать ему немного времени подумать, пока он отсидит положенные сутки в камере.       Тем вечером Уралов, не зная, чем себя занять, звонит Юре, позабыв о его походе в театр с Аней. Звонок остаётся неотвеченным, и Костя достаёт свои запасы на чёрный день — бутылку водки. Татищев до самого утра так и не перезванивает.       Зато на следующий день подчинённые майора приходят вместе и едва ли не под ручку. Аня кажется смущённой и неловко отводит глаза в сторону, зато Юра сияет, как начищенная до блеска монета, заявляя, что они теперь встречаются.       — Я рад за вас, — Костя старается улыбнуться как можно искреннее.       Он ведь на самом деле говорил правду, Юра с Аней были его лучшими друзьями, и он всегда желал им счастья. А его глупые надежды на то, что однажды он сам сможет стать этим счастьем для Татищева, изначально были обречены, и он прекрасно знал об этом.       Но всё же Костя не был эгоистом, поэтому он хотел, чтобы у человека, которого он любил, всё было хорошо. А он со своими чувствами сам как-нибудь разберётся. Ему, в конце концов, уже сколько лет удавалось держать их под контролем.       Почему Аня выглядит такой обиженной, когда он поздравляет их с Юрой, Уралов не совсем понимает, хотя был уверен, что может читать Камскую как открытую книгу. Ему совсем не больно от того, что она справедливо задумала двигаться дальше, забыв о своей симпатии к Косте. Возможно, это как-то задело её женскую гордость, решает он.       В общем и целом, можно даже сказать, что всё налаживается. Юра счастлив, Аня счастлива, Костя не счастлив, но рад, что у друзей всё хорошо, да и подозреваемый в деле у них появился отличный. Этого оказывается достаточно, чтобы продолжать натягивать на лицо улыбку каждый день.       До тех пор, пока всё не летит в тартарары всего спустя неделю. Причём буквально разом всё хорошее, чему пытался радоваться Уралов, испаряется.       Начинается всё до боли невинно, с маленького междусобойчика по случаю дня рождения Томина. Представляя, что у того наверняка большие планы на вечер, коллеги ограничиваются скромным столом с закусками и парой поздравлений. Но Илья, к их удивлению, вовсе не торопится поскорее свалить из участка, так что посиделки затягиваются, а количество выпитого продолжает расти. По итогу у Кости было два варианта, кого винить в случившемся: Илью или алкоголь; мысленно он потом костерит обоих.       Начальник отдела, делая очередной глоток из бумажного стаканчика, видит как Юра наклоняется к сидящей рядом Камской и что-то шепчет ей на ухо. Уралов в этот момент не замечает ни того, насколько зажатой она выглядит, ни того, как её рука далеко не нежно старается отодвинуть Татищева от себя. Всё внимание майора сосредоточено на том, как его любимый человек тянется к другой. Он вылетает в коридор, планируя дойти до туалета и хотя бы умыть лицо, и в этом же коридоре его настигает Аня.       — Кость…! — зовёт она его, ускоряя шаг, чтобы догнать начальника, — Костя, подожди.       Уралов, предварительно сделав глубокий вздох, разворачивается к ней лицом:       — Что такое, Ань?       Возможно, его голос прозвучал излишне резко, и Камская как будто бы стыдливо тупит глаза в пол, но Костя просто не мог больше выносить этого зрелища, как бы он не старался убедить себя, что у него всё в порядке.       — Я так больше не могу, — говорит она, и Уралов в ступоре моргает.       Ему кажется, будто что-то пошло не по сценарию, как если бы они были актёрами на сцене театра, и после десятка репетиций на выступлении другой человек начал читать его текст. Это ведь он так больше не может, почему вдруг Аня…?       — Я люблю тебя, — на выдохе произносит Камская.       Костя моргает ещё раз. У него в голове мысли выдают ошибку, синий экран, отсутствие подключения к сети, потому что он не понимает ни черта из того, что сейчас происходит. Когда Аня делает ещё шаг по направлению к нему и хватает его за ладонь, его словно замыкает, но он внезапно приходит в себя, вырывая руку.       — Нет, Аня, так нельзя, — Уралов качает головой, делая шаг назад.       — Юра поймёт, — с надежной отвечает Камская, вновь сокращая расстояние между ними.       Уралов начинает трясти головой из стороны в сторону ещё сильнее. Было бы славно, если бы это всё оказалось просто дурным сном, и потом можно было бы проснуться и с первыми лучами солнца за окном забыть об этом.       — Дело не в Юре, — спорит с подругой Костя, а затем понимает, что как раз таки именно в нём и дело, просто в другом ключе, — Вернее, не только в нём.       Всё же он сам был виноват, что влюбился в лучшего друга. Нельзя назвать это осознанным и взвешенным решением, но, тем не менее, это произошло по воле Уралова. Так что он решает винить себя, это куда справедливее, чем перекладывать ответственность на других.       — А в чём тогда?! — Аня вскрикивает, явно находясь на пределе.       Они с Костей были давно и близко знакомы, так что он знал, какой она иногда бывает несдержанной в своих эмоциях. Ему это всегда казалось милым, но если она сейчас начнёт плакать, это очень сильно усложнит ситуацию. Уралов впервые не слышит своего внутреннего голоса, вопящего о том, что никому не нужна его правда.       — В том, что я чувствую к нему.       Камская выглядит сбитой с толку, но в её медных глазах уже разливается горечь осознания. Он не хотел делать ей больно, но почему все вокруг считают, будто имеют право причинять боль ему, а затем игнорировать её?       — Что… — она сглатывает, — Это должно значить, — сама фраза звучит как вопрос, но интонации у Ани требовательные; она не спрашивает, она ждёт пояснений.       — Я люблю Юру, — впервые вслух признаёт Костя, — С того самого момента, как мы начали работать вместе.       Глаза Камской в шоке расширяются, и она открывает рот, делая глубокий вздох, как вдруг в стороне раздаётся тихий грохот. Аня с Костей резко поворачивают головы в сторону шума.       В паре-тройке метров от них стоит Татищев с адской смесью из эмоций на лице. У него под ногами валяется что-то напоминающее одноразовую посуду, и Уралов догадывается, что если тот слышал хотя бы часть прозвучавших откровений, то пластиковая тарелка — меньшее, что могло выпасть у Юры из рук.       Обида, непонимание и уязвимость читаются в его взгляде, как строки на белой бумаге свежей напечатанной книги. Он смотрит только на Камскую, и это заставляет Костю понять, что её часть признания он тоже слышал.       Уралов разворачивается и уносится прочь. И это не бегство с места преступления, убеждает он себя. Просто если бы Юра взглянул на него уже с другими эмоциями, среди которых могло бы обнаружиться презрение, Уралов бы не смог дальше делать вид, будто всё хорошо. Он вылетает из участка в том виде, в котором был, благо, телефон и связка ключей всегда болтаются у него в карманах брюк. Потому что майор бы скорее сегодня остался ночевать на улице, чем вернулся бы за чем-нибудь в участок.       Мысли о приближающемся отпуске немного помогают расслабиться, но и они в итоге начинают казаться жалкой насмешкой, когда в тишине квартиры раздаётся телефонный звонок. Их подозреваемый, контакт первой жертвы из конкурирующей фирмы, был обнаружен мёртвым в своей квартире.

***

      Костя ни разу не пропускал осмотр места преступления без веской на то причины. За всё время его службы таких нашлось всего две: один раз его приставляли к награде, второй — зашивали после пулевого ранения. Но увидеть Аню и Юру одновременно да ещё и в тот момент, когда с последней встречи прошло всего несколько часов, было бы слишком. Так что Уралов придумывает для начальства слабую отмазку о том, почему он не поедет на квартиру ко второй жертве.       Вот только он не учитывает того, что они с Татищевым всегда были на одной волне. Юра поступает точь-в-точь так же. Игнорировать присутствие друг друга тяжело каждому из них, но капитан срывается первым:       — Так, значит, ты мне врал?       Костя стискивает челюсти с такой силой, что его зубы вот-вот могут начать осыпаться мелкой крошкой.       — Есть разница между тем, чтобы врать и рассказывать не всю правду, — как можно более терпеливо старается донести свою мысль он.       — Ну да, кто бы сомневался! Ты же у нас весь такой идеальный, ты же не способен на ложь, — Уралов не понимает, куда несёт его напарника, но это направление ему точно не нравится, — Это только жалкий неудачник Юра Татищев всё портит!       — О чём ты, чёрт возьми?       — А я вроде, в отличие от вас, — он делает акцент на последнем слове, явно намекая ещё и на Камскую, — Ничего не скрываю и прямо говорю.       — Нет, не прямо, — Костя хмурится, а затем вскидывает взгляд на друга, — На что ты злишься? На то, что Аня разбила тебе сердце? Или на то, что я люблю тебя?       — Не произноси, блять, этого! — в сердцах выкрикивает Юра и вскакивает из-за стола, — Я не педик!       — Зато я, получается, педик, — Уралов тоже привстаёт из-за стола и упирается ладонями в его поверхность, выглядя донельзя грозно.       Накал сбивает открывшаяся дверь в кабинет их отдела, запуская двоих следователей. Камская и Томин по поводу их раздражённого вида рассудительно не стали ничего говорить. Хотя когда два полицейских, работающих в паре, которые почти всегда были образцово-показательным примером удачного партнёрства, ругаются наедине, трудно удержаться от напрашивающихся выводов. Тем не менее, их коллеги предпочли делать вид, будто ничего точно не произошло, и вообще лишним раз старались на них не смотреть. Получалось, надо сказать, с переменным успехом.       Аня явно чувствовала себя виноватой во всём происходящем, но не понимала, как может исправить ситуацию, а Илья внезапно начал проявлять зачатки эмоционального интеллекта и не лез с неуместными шутками. Камская впервые сама вызвалась отправиться на опрос свидетелей в компании Томина. Оставаться в паре с Юрой для Кости было чревато, но подставлять Аню не хотелось, так что он благосклонно разрешил им вдвоем проработать свежие версии.       — Надо в морг съездить, — вырывает его из мыслей голос Юры, — У Бештау уже должен быть готов отчёт о вскрытии.       То, что он решил заговорить с ним по работе, причём почти адекватным тоном, было хорошим знаком.       — Заодно можем заскочить в лабораторию за анализом по баллистике, насколько я понял, вторая жертва тоже была застрелена, — поддержал идею Уралов, поднимая распечатанные фотографии с места убийства, как бы показывая, откуда у него информация.       Взгляд Татищева за секунду меняется с относительно спокойного до убийственно-холодного, и Костя готов поклясться, что услышал, как он заскрежетал зубами. В следующее мгновение Юра уже устремляется к выходу из участка, а до Уралова начинает постепенно доходить, что пошло не так. У него на запястье красуются часы, пару лет назад подаренные ему в качестве коллективного презента от Татищева с Камской.       «Как раньше уже не будет», — мысленно подмечает Костя, — «А просто с ним и так никогда не было».       В автомобиле они сидят молча, и эта тишина кажется обманчиво спокойной, разве что Татищев излишне крепко вцепился в ручку со внутренней стороны двери. Благо ехать совсем недалеко, а на улице или в окружении людей атмосфера между ними уже не кажется такой тягостной.       Георгий Бештау встречает их своей привычной улыбкой во весь рот, и даром, что патологоанатом, таких позитивных людей ещё нужно поискать.       — А хотите загадку? — спрашивает Гоша, пока открывает ячейку холодильного шкафа, где лежит тело. Уралов только открывает рот, чтобы отказаться, а тот уже продолжает, — Какая разница между тещей и террористом?       Костя с Юрой непроизвольно переглядываются, а затем одновременно уставляются на Бештау. Уралов вопросительно, а его напарник — хмуро.       — С террористом иногда можно договориться, — выдаёт отгадку патологоанатом и хохочет в голос, одновременно с этим откидывая простыню с лица жертвы. Выглядит это, откровенно говоря, зловеще.       Заметив, что никто больше не смеётся, Гоша и сам немного хмурится.       — Чего кислые такие? Случилось что?       — Давай перейдём к жертве, — сквозь зубы бросает Татищев.       — Ладно, ладно, — примирительно выставленные перед собой руки символизируют белый флаг.       Костя мимоходом думает о том, что эту шутку можно было бы немного модифицировать. Отгадку можно и даже нужно оставить прежней, а вот вступление будет звучать следующим образом: «Какая разница между собственным сердцем и террористом?»; успех этому анекдоту гарантирован. Все же любят шутки, основанные на реальных событиях.

***

      Текущее дело напоминало Уралову движение по спирали. Они как будто бы продвигались дальше, но при этом всё время кружили по аналогичной траектории, проносясь мимо одних и тех же точек на плоскости. Спустя две недели им удаётся выяснить, что под видом слива информации конкурентам их первая жертва занимался кражей данных не у своей компании, а у той, которой он их якобы передавал. Тройной агент, чтоб его. На вторую беседу Московский даже не приходит, зато его начальник безопасности, тот самый Смольный, нехотя подтверждает слова следователя с согласия своего адвоката.       Костя чует, что до конца расследования осталось совсем немного, и на радостях пишет заявление на отпуск на тридцать календарных дней, а затем передаёт его руководству через секретаря. Начальник управления даже потом заходит к ним в кабинет, чтобы посетовать на то, как же они справятся без него. Уралов на провокацию не поддаётся и твёрдо отвечает, что уже всё для себя решил.       Как манна небесная на них спускается информация о том, что у одного из коллег их второй жертвы есть зарегистрированный пистолет того же калибра, что и пули, выпущенные в обоих убитых. И вот оно уже близится, заслуженное закрытие дела, как вдруг при аресте подозреваемый пускается в бегство. Костя с Юрой в последнее время работали в рассинхроне, как будто бы недомолвки стали причиной, по которой они перестали друг друга понимать.       В итоге при погоне за преступником Уралов, как неопытный юнец, не посмотрев по сторонам, выбегает на дорогу, где его сбивает машина. На узком проулке, на небольшой скорости, но всё же. Наручники на убийцу надевает Татищев, а его напарнику приходится вправлять плечо.       Задержанного Юра передаёт подоспевшему Илье, а сам, не объясняя своих причин, едет с Костей в травмпункт. В очереди они сидят молча и плечом к плечу — со стороны Уралова к здоровому. Майор прилагает все усилия, чтобы не показывать боли, и моргает в несколько раз чаще нужного, пытаясь прогнать звёздочки, парящие перед глазами. Он просто надеется, что у него хотя бы голова в порядке. Хотя бы в физическом плане.       А Татищев думает обо всём и сразу: об Ане, о Косте, о том, как он столько лет мог не замечать чувств лучшего друга, и о том, почему ему так тяжело думать о том, что их с напарником пути могут разойтись. Задать вопрос он решается уже после того, как Уралову вправляют плечо. Юра стоит рядом, придерживая его за здоровую руку, и даже позволяет чужому лицу с болезненным стоном уткнутся куда-то в область своей ключицы.       — Ты решил уволиться из-за меня? — как сквозь пелену слышит Костя.       Он отрывается от Татищева и немного отстраняется, чтобы взглянуть ему в глаза. Под обезболивающими мир кажется красивей, по крайней мере, лицом Юры ему вновь хочется любоваться вечно, даже таким угрюмым.       — Что? — осоловело спрашивает Костя, пытаясь осознать, когда это он планировал уволиться, пока друг забирает за него бумажки от врача и выводит его из поликлиники.       — Начальство говорило, что ты уходишь, — хмуро поясняет Татищев, нерешительно оглядываясь по сторонам на подходе к Костиной машине.       Обычно за рулём всегда сидел Уралов, но Юра, хоть и не был знатоком медицины, был уверен, что вывих плеча является противопоказанием для этого. Возможно, врач что-то говорил, но у него с детства есть привычка не слушать людей в халатах. Да, он был из тех бунтарей, что в школе расчёсывают манту.       — Ага, — Костя начинает улыбаться, думая о том, какая всё-таки замечательная штука эти анальгетики, — В отпуск.       Всё напряжение разом покидает тело Татищева, когда он слышит эти слова. Да, ему тяжело думать о том, что происходит между ним и его лучшим другом. Да, он не был готов услышать от него признание, даже при учёте того, что он не должен был стать его свидетелем. Но одна только мысль об отсутствии Кости в его жизни перекрывает абсолютно всё остальное, как огромная волна накатывающая на берег. Когда она обрушивается, ты не думаешь о мелочах вроде забытых на песке вещах, ты просто пытаешься избежать того, чтобы она погребла тебя под собой. Юра много об этом думал и пришёл к выводу, что ему нужно, чтобы Уралов был рядом. А остальное второстепенно.       — Я, получается, всё-таки педик, — с обречённостью в голосе говорит Татищев.       Костя не понимает и продолжает не понимать даже тогда, когда Юра, предварительно оглядевшись по сторонам, делает шаг к нему и неуклюже тычется губами в губы. Это больше похоже на то, что он пытался ударить напарника носом, чем на поцелуй. Костя смотрит на, закрытые в решительном порыве, глаза Татищева и строго сжатые губы и решает, что он заслужил моральную компенсацию за свои страдания.       Это становится настоящим поцелуем после того, как Уралов здоровой рукой притягивает к себе Юру, мягко придерживая его пальцами за подбородок. Если то, как Татищев поддаётся на встречу, приоткрывая рот, ему просто виделось во сне, то в этот раз Костя не хотел просыпаться, ни за что. На улице тепло, но ещё теплее у него в душе. Значит, Юра переживал, что его друг может уволиться. Значит, он этого не хотел. Значит, это настолько сильно его потрясло, что он даже решился первым поцеловать Костю.       Уралов целует глубже, ведет пальцами по шее, наслаждаясь каждой секундой и абсолютно всем, что в этот момент его окутывает. Даже запах Юриных сигарет кажется приятным, потому что исходит он от того, кого майор любил и прямо сейчас целовал. Невероятно.       Татищев втягивается в процесс с уверенностью солдата идущего в свой последний бой на верную погибель, он жмурит глаза и хмурится, но не отстраняется ни на миллиметр, доказывая и себе, и Косте, насколько ему важен Уралов. И целоваться с ним ничуть не хуже, чем с девчонками, это он ясно осознаёт. С вовлечённостью он даже слегка перебарщивает, потому что прижимается к чужому телу ближе, случайно задевая больную руку. Костя с шипением отстраняется.       — Прости! — с сожалением выкрикивает Юра и делает два шага назад.       Уралов со смешком глядит на то, как он вновь начинает вертеть головой по сторонам в попытках высмотреть возможного свидетеля их поцелуя.       — Так это что, получается… — Костя заминается, не зная как обречь в слова то, что он чувствует по поводу неопределённости, повисшей между ними.       — Катюш, я не знаю, — Юра и без того понимает его.       Он разворачивается к напарнику спиной, начиная нервно ерошить волосы на своём затылке двумя руками. Уралов молчит, ожидая какого-никакого продолжения.       — Ты мне нужен. За то время, что мы были в ссоре, я понял это так чётко, как никогда, — Юра поворачивает голову вбок так, что Костя теперь может видеть профиль его лица, — Но это всё равно сложно.       Уралов оглядывает окружающую их обстановку, концентрируется на отдалённом щебетании птиц, прислушивается к шелесту зелёных листочков на деревьях и провожает взглядом пробегающую мимо детвору с мячом. И улыбается. К сложностям за столько-то лет работы с Татищевым он привык, стойко справлялся с каждой из них, хотя ему даже особо бороться не за что было. Он просто хотел быть рядом с ним.       Теперь он, по крайней мере, знает, что их с Юрой желания совпадают, а это уже было большим, чем когда-либо имел Уралов за время их дружбы. В то, что они целовались, он не мог поверить до сих пор, хотя ощущение чужих губ всё ещё остаточно покалывало на его собственных. Когда действие лекарств закончится, ему придётся попросить Татищева всё повторить, чтобы быть уверенным наверняка.       — У меня дома есть пиво, — говорит Костя, подтверждая, что готов мириться с чужим «сложно».       На задворках сознания у Уралова мелькает мысль, что, возможно, смешивать в крови обезболивающее средство с алкоголем — это не лучшая идея, но Юра окончательно разворачивается лицом к нему с улыбкой. И даже если это станет проблемой, даже если им придётся столкнуться ещё с кучей проблем, то это всё не важно.       Костя правда всегда позволял Татищеву слишком многое, даже разрешил занять всё свободное место в своём сердце, но это того стоило. Юра того стоил. И их совместный месячный отпуск — тоже.