Часть 1
19 декабря 2022 г., 22:38
«Жизнь нужно прожить, а не контролировать ее, и человечество побеждает, продолжая играть перед лицом неминуемого поражения». ― Ральф Эллисон
Острые запахи дезинфицирующих средств всегда будут вызывать воспоминания о прогулках по лечебным центрам, которые люди называют больницами.
Дин лежал на кровати в отдельной палате. Он, наконец, пришел в сознание. Опухшее лицо было в синяках и ушибах от побоев.
Мне казалось странным иметь тело, которое так легко может разбиться и стать бесполезным. Однако большинство людей не часто избивают.
Дин повернул голову, чтобы посмотреть на меня, а затем отвернулся. По выражению его лица я видел, что он чувствует боль. Было трудно определить, была ли боль чисто физической или эмоциональной. Он был уязвимым человеком во многих отношениях, и хотя я верил в план моего Отца для него, я иногда задавался вопросом, достаточно ли Дин силен для задач, с которыми ему придется столкнуться. А потом я вспомнил, что сила бывает разной.
У стены комнаты стоял стул. Я подтянул его к кровати и сел.
— Ты в порядке? — вежливо спросил я.
Я видел, что он не в порядке, но все люди, с которыми я сталкивался, используют эту фразу для начала разговора. Дин часто насмехался надо мной за непонимание социальных условностей. С людьми было сложно общаться. Я провел тысячи лет, наблюдая за любимыми творениями моего Отца, но очень мало времени сталкивался с ними лично. Оказалось, что в их жизни существует множество правил.
— Не благодаря тебе, — кисло сказал он.
Постепенно я узнал, что Дин пытается скрыть свои эмоции за сарказмом или откровенной грубостью. Не знаю почему, но он делает это постоянно.
— Тебе нужно быть осторожнее, — сказал я ему. Думая об Уриэле и о том немногом, что он рассказал мне о планах Рафаэля, я пытался придумать, как обезопасить Винчестеров.
— А тебе нужно научиться делать дьявольскую ловушку, — хрипло возразил он.
Я увидел, как его пульс участился, выдавая его чувства, но похожее он даже не заметил этого.
— Я не это имел в виду, — мягко поправил я его.
Именно моя настойчивость привела его в ту комнату с демоном. У меня были опасения, но я все равно потребовал этого от него. Сэм был прав. Я подверг Дина опасности, и должен исправить нанесенный ущерб, но не мог. Отрезанный от небес, я не мог исцелить его. И даже если бы я смог исцелить раны Дина, я не смог бы исцелить его разум или сердце. Откровение Аластара проникло так глубоко в его душу, и я сомневаюсь, что кто-то сможет ее исцелить.
На его лице я увидел опасение и мимолетный проблеск откровенного страха. Я не понимал, как люди могут иметь такие четкие воспоминания. Наши воспоминания больше похожи на фотографии в альбоме: чистые, точные. Они приходят к нам без какой-либо эмоциональной окраски. Я только один раз видел воспоминания человека, лежавшего на кровати передо мной. Его душа была открыта для меня, поскольку сила моего Отца подняла нас обоих из ада, и ужасные воспоминания были как заражённые язвы, покрывающие его душу и разъедающие ее. Возвращение его души в тело не убрало те ужасные воспоминания.
— Уриэль мертв, — сказал я ему.
Анна говорила, что на небесах зрел заговор, гниль распространилась по верхним иерархиям. Мои принципы, все, во что я когда-то верил, вся моя вера исчезла.
— Это были демоны? — спросил Дин.
Очевидно, он не понимал, о чем я говорил, хотя мне казалось,что я выразился достаточно ясно. Как я уже говорил, мне было трудно общаться с людьми. Если бы я мог говорить с Дином своим истинным голосом, не убивая его, между нами не было бы недопонимания.
— Непослушание. — Я внимательно посмотрел на него, задаваясь вопросом, поймет ли он, о чем я говорю. — Он работал против нас, — добавил я на случай, если он ничего не понял.
Дин отвернулся, глядя в стену. Я ждал, что он что-нибудь скажет. Но когда он наконец заговорил, речь шла не о заговоре и бунте на небесах.
— Это правда? Я сломал первую печать? Я начал все это? — хрипло спросил он.
Я задавался вопросом, он говорил с трудом из-за раненого горла или из-за душивших его эмоций, которые наполняли его разум и душу. Я раздумывал, как ему ответить. Демон сказал ему правду. Именно поэтому Азазель нацелился на Сэма. Дин был предсказуем, когда дело касалось его семьи. И его отец не сломался в аду.
— Да, — неохотно признал я. — Когда мы узнали какие планы Лилит на тебя имеет, мы осадили ад. И пытались пробиться к тебе раньше, чем ты…
— Начну апокалипсис, — перебил он меня.
— Но мы опоздали, — добавил я очевидное. И судя по выражению его лица, он больше всего боялся услышать это признание.
— Почему же ты просто не оставил меня там? — Он отвернулся, глядя на стену, и я с опозданием понял, что он в отчаянии. Люди такие странные существа. Даже без веры, без любви и силы моего Отца, есть люди, способные увидеть зло и взять на себя ответственность за него. А мои братья… Я еще не знал, что думать о них, об их обмане и непослушании.
— Это не твоя вина, Дин, — серьезно сказал я ему.
Я хотел, чтобы он увидел правду. Было жизненно важно, чтобы он понял правду. Ангелы Рафаэля шептались о том, что Дин сделал в аду. Но они не знали всей правды. Дин был выбран для этого более двух тысячелетий назад. У него не было выбора. Ни один демон не выдал бы план игры. Никто бы не сказал ему, что на карту поставлена не только его душа.
— Это твоя судьба. Только праведник, начавший это, единственный, кто может все остановить.
Я думал, что знание полного пророчества, знание того, что судьба сплела для него эту нить и что он не несет ответственность за причиненное зло, успокоит его отчаяние, растворит его вину. Я был неправ.
— Что именно? Люцифера? Апокалипсис? Что это значит?
Его тон был резким, недоверчивым, как будто я только что сказал ему, что он должен поднять над горизонтом солнце. Я видел, что он не понял пророчество. Я не знал, что еще сказать ему, и слегка отвернулся, чувствуя себя беспомощным. Я был ангелом. Я должен был что-то сделать.
— Эй! — резко рявкнул Дин. — Не смей исчезать, сукин сын!
Я моргнул, понимая, что именно это и собирался сделать, даже не осознавая своих намерений. Наверное, это была привычка, улететь прежде чем он сможет слишком сурово отругать меня за мои недостатки.
— Что это значит?
Дин уставился на меня своими ярко зелеными глазами.
— Я не знаю, — сказал я, понимая, что этот ответ его не удовлетворит.
— Вранье!
— Я не вру, — я беспомощно покачал головой. — Дин, они мне мало что говорят.
Мне трудно было сказать правду, учитывая тот факт, что я недавно попросил его сделать то, что он категорически делать не хотел.
— Я только знаю, что наша судьба зависит от тебя.
Он долго с недоверием смотрел на меня.
— Ну, тогда вы, ребята, облажались.
Я не знаю, какое выражение было на моем лице, но он отвернулся от меня и продолжил:
— Я не могу этого сделать, Кас. Это слишком. Аластар был прав. Часть меня осталась в аду. Я недостаточно силен.
Я видел, что он тонет в своем отчаянии, и я не знал, что делать или что сказать, чтобы помочь ему обрести силу и мужество. До сих пор мои попытки показать ему, что вера может помочь, не увенчались успехом. Он встречал мои слова либо с недоверием, либо с насмешками. Но с удивлением я понял, что очень хочу помочь ему. Как ангел, как воин небес, я был далек от человечества, у меня были приказы, которые касались гораздо более крупных событий, чем один человек. Я не знал, образовалась ли какая-то связь между нами, когда я выносил его из ада, или эта связь возникла позже, когда я наблюдал за тем, с какой решимостью он старался преодолеть свой страх в темном сарае, покрытом символами. Он был для меня загадкой.
— Я не тот человек, каким хотели видеть меня наши отцы. Найди кого-нибудь другого.
Дин откинулся на подушку, по его щекам катились слезы. Я сидел, не в силах придумать что-то, что могло бы успокоить его или хотя бы облегчить возложенное на него бремя. Часть проблемы заключалась в том, что я действительно не знал, что значит быть человеком. В это Анна была права. Я не мог чувствовать эмоции.
Я протянул руку и коснулся его запястья. Дин не сделал попытки вырваться. Я не понимал человеческой привычки касаться друг друга, но это был самый быстрый способ понять, обойти недопонимание и увидеть источник боли.
Я взял его руку в свою. И это привлекло его внимание.
Дин отстранился, с замешательством глядя на меня. В связи, созданной прикосновением, я уловил странные проблески его мыслей, когда он переводил взгляд с наших рук на мое лицо. С опозданием я понял, чего он боялся. Я покачал головой.
— Нет. Поверь мне.
На мгновение я подумал, что он постарается вырваться. Но очевидно, эмоции взяли верх над его разумом, и он сдался, снова отвернувшись. Искра борьбы в нем погасла. Он оставил свою руку в моей хватке, и я крепко сжал его пальцы.
Я закрыл глаза, и физическое ощущение прикосновения исчезло.
Сначала это было похоже на темную, неизвестную комнату, где можно было споткнуться о любой предмет мебели. Но постепенно я начал ощущать эмоции и начал понимать.
Каждое воспоминание, промелькнувшее передо мной, было пронизано болью. И эта была боль, которую невозможно описать словами. Это боль разъедала его, как кислота. И я впервые почувствовал, что значит быть человеком. Я понял, что значит ошибаться и принимать решения, которые могут изменить судьбу, или уничтожить тех, кого ты любил. Ответственность за это падала на мои плечи как скала, придавив меня с такой силой, что я почувствовал тщетность и безнадежность муравья, пытающегося сдержать звезды.
Это люди терпели каждое мгновение каждого дня своей жизни? Сила, выносливость и мужество, которое для этого требовалось, поразили меня.
Я не мог принять чудовищность этого. Человеческий разум был самой изощренной из камер пыток, которые терзали своих жертв, не убивая их, но уничтожая уверенность и надежду, заменяя их бесконечной виной и стыдом. Я боролся с эмоциями, бурлившими в сознании Дина, тонул в них, пытаясь вспомнить, кто я такой и почему я здесь.
Однажды я спросил его, почему он считает, что не заслуживает спасения. Он не ответил тогда устно, но ответ был в его глазах, в страхе, который был в его душе, как тень. В то время я не был способен понимать человеческие эмоции и страхи, и упустил возможность сказать ему, что он прощен. Что Бог простил ему его грехи и воскресил не потому, что он был человеком из пророчества, а потому, что мой Отец знал, что он был хорошим человеком.
В его уме не было покоя, не было тихого, спокойного уголка, где он мог бы отдохнуть, где он мог быть самим собой. И я задавался вопросом, как долго он продержится в таком ужасном месте, где все его мысли, чувства и воспоминания причиняли боль.
Затем посреди этого океана мучений и страданий я обнаружил еще одно воспоминание. И оно отличалось от остальных. Оно сияло, как звезды в серой тьме. Я узнал его. Но именно от эмоции, окружавшие это воспоминание о женщине, у меня перехватило дыхание и остановилось сердце.
Любовь. Чистая и бескорыстная. Совершенная и непреклонная.
В тот момент я понял, что мой Отец дал человечеству дар, который так сильно отличал их от нас и всех других Его творений. Искра, божественная искра Его любви, вплетенная в каждую человеческую душу, позволяющая им чувствовать Его через свои отношения друг с другом. Искра питательная, животворящая, полная надежд. Это их настоящая броня против всего, что может с ними случиться, и самая могущественная сила. И большинство из них не осознавало, что у них есть такая сила.
Воспоминание в душе Дина было наполнено болью, потому что Мэри умерла при ужасных обстоятельствах, ее жизнь оборвалась прежде, чем он был готов ее отпустить. Тем не менее, воспоминание сверкало в его сознании, как маяк здравомыслия в море бреда.
Были и другие такие маяки, их было немного, но благодаря им он мог двигаться дальше, несмотря на отчаяние и ужасную боль, которая наполняла его душу. Через них я чувствовал каково это любить другого, чувствовал душераздирающую печаль, восторг и смех, теплое сияние крепкого рукопожатия, нежную мягкость поцелуя, железную силу доверия и любви, связанных и переплетенных, для друзей и семьи.
И я понял, почему мой Отец был так уверен в силе этого человека.
Я медленно отпустил его руку, и она мягко упала на покрывало кровати. Я знал, что никакие мои слова или поступки не смогут облегчить его боль или смягчить его вину. Он не примет отпущения грехов, по крайней мере от меня, и не прислушается к моим обещаниям искупления.
Но он будет сражаться, несмотря на то, что у него нет веры, сил или навыков. Это было написано в его душе не рукой судьбы, а им самим, его волей, его выбором, ответственностью, которую он добровольно взял на себя. Он ни во что не верил, но будет бороться до последнего вдоха.
Я почувствовал, как что-то скользнуло по моему лицу, и удивленно поднес руку к щеке. Ангелы не плачут. Наши эмоции не такие, как у людей. Мы следим за порядком в мире и подчиняемся приказам.
Но мои пальцы были влажными.
