За неделю до двадцать четвёртого

Анар смотрит свысока, принижая, его глаза затуманены толикой ночной дымки, заставляющей слегка прикрыть глаза. Он в ярко-зелёном огромном свитере, слишком выбивающемся из общей темноты. Только фонари светят и чернеют ночи. Воздух врезается в ноздри, буквально выжигая своей свежестью, как мятная жвачка. Анар прекрасный, светящийся, люди не могут этого терпеть: они жмурятся и отворачиваются. Серафим надевает солнцезащитные очки и продолжает быть рядом. Анар актёр всегда: слишком громкий, слишком заметный, слишком «слишком». Это всё безумие, потому что он облизывает губы быстрым и почти незаметным движением. А Серафим уже на грани, чтобы сойти с ума. Явно не сейчас, возможно через пару часов. Его сводит с ума Анар. Своими тёмными глазами, росой родинок на лице и губами в изгибе пренебрежительной улыбки. Но она не направлена на Серафима, на всех, но не на него. Ему только чутко сжатые пальцы и взгляд, разрезающий, уничтожающий. Холодно так, что хочется согреться собственными руками. Серафим в рубашке, свисающей по плечам, но большой размер никак не влияет на её лёгкость. Ночью хорошо: светит луна полумесяцем и фонари не жмурят глаза. Серафим почти мёртв, чувствует это, но никому не говорит, только Анару, потому что ему можно доверять, ведь он это сразу же забудет. «Я умру за неделю до двадцать четвёртого сентября, у меня есть ещё два месяца, я за это время справлюсь», — сказал Серафим, пока они вновь гуляли, это было ровно два месяца назад, четырнадцатого июля. Анар тогда ничего не ответил, только нахмурился и засунул руки в карманы. Этой ночью не страшно. Смерть — это нормально, а предчувствие никогда не обманет. Если не сегодня, то обязательно завтра. Анар смотрит на невысокие здания и неровно дышит. Его глаза блуждают туда-сюда, от домов, до далёких фонарей. Пахнет чем-то жжёным, но Анар называет это «Запах вокзала». Ему это ближе, чем сжигание свалок, поэтому он продолжает вдыхать воздух активнее, порождая детские воспоминания в своей голове. Возможно, их и не было никогда, и Анар их придумал, но Серафим продолжает его внимательно слушать, свято веря, что это действительно было. Анару нельзя не верить, и нельзя отводить взгляд, когда он смотрит. Ну только если на покусанные губы. — Ты воскреснешь. Серафим недоуменно смотрит на Анара. — Что? — Ты не умрёшь просто так. Тебе нельзя меня оставлять, а то я с катушек слечу. Серафим тяжело глотает слюну, держа в себе нервный кашель. — Я не могу. Так должно быть, я чувствую, — отвечает он, опуская глаза в пол. — Я прошу просто. Постарайся никогда этого больше не чувствовать. Пойдём домой, хорошо? Мне так холодно… мне с тобой теплее. У Серафима что-то взрывается в груди, разлетаются ошмётки по организму, а он становится картинкой под грустную музыку. Серафим любит. Его, кажется, любят тоже. Это неописуемо, уничтожающе. Умереть хочется ещё больше, потому что Анару нельзя рядом с Серафимом быть, они забыты Богом, они на грани смерти. Но Серафим лишь послушно идёт за Анаром по направлению его дома. Он не умрёт завтра, и послезавтра тоже. Им остаётся спокойно доживать свой век, пока Анар постепенно растопит лёд в своих глазах, а Серафим совсем перестанет думать о смерти.