du riechst so gut...

Ich finde dich…

***

он принес его в свое жилище. здесь все так, как и должно быть. все по-старому. дряблые стены, как и прежде, пахли мясом, сыростью, табаком и чем-то кислотно-приторным. гадко приторным. скверная, ужасная вонь. ошибочно полагать, что только лишь эти запахи в своем сочетании создавали ее. она нарастала под их влиянием, но являла собой самостоятельную сущность. когда-то давно он лишь в самые отвратительные дни своей и без того неспокойной жизни, иной раз, как что-то в мозгу давало взбой, чувствовал этот запах. сказать точнее, еле уловимые нотки, что в совокупности с каким-нибудь пресловутым диазепамом или атараксом позволяло ненадолго остаться в тени собственных желаний, скрыться от нагнетающей действительности… а теперь эта белая вонь заполонила все: от матраса до, вероятно, са́мого потолка. но он свыкся с ней. это зловоние стало уже неотъемлемой его частью. оно — ни что иное, как трансляция паразитирующих мыслей на органы обоняния. было ли это карой свыше, или, может, напротив — самым щадящим способом искупить многочисленные грехи – разве мог он знать? но вонь стояла ужасная. стояла повсюду, преследовала на всяком шагу. и с каждым разом становилась только настойчивее, въедчивее. он даже в каком-то смысле полюбил ее. нет, не как вдохновляющее, одухотворящее, или вызывающее симпатию – ведь по своей природе любить он мог исключительно такое. он просто не нашел смысла от нее страдать. принятие, должно быть, принесет меньше мук, нежели отвращение. да и сроднились они уже, волей-неволей. но это только до поры до времени. как только находилось то, что могло освободить его хоть на пару часов от мерзких видений — он тут же забывал и про любовь, и про родство, и, что главное, про саму вонь он тоже забывал. она, правда, рано или поздно в обязательном порядке возвращалась, но было ли это стимулом от нее не избавляться? очевидно, ответ отрицателен. тело, благостно лежащее на диване, пахло совершенно иначе. как и все предыдущие, а иначе бы здесь они не лежали. на деле, запах некоторых от повсеместного смрада отличался, разве что, меньшей интенсивностью, а потому выбирать надо было с умом. бывало, натыкаешься на то, что сочит вкрадчивыми, дурманящими ароматами, а всего день спустя ложь становилась очевидной. увы, некоторым удается создать хорошую иллюзию. безупречную иллюзию. вот только во имя чего? обман ради обмана… разве смогут они принести облегчение тем, кто в этом нуждается? разве стоит эта иллюзия хоть доли истинного благовония? а что с ними делать потом? несчастные подделки не имеют ни малейшего права находиться в одном склепе, и, не приведи господь, лежать на одном алтаре с его редчайшими и дражайшими экземплярами, которые даже мумифицировавшись издавали запахи в сто крат приятнее. это были их естественные, неподдельные ароматы, со временем приобретающие только новые грани своих блаженных качеств, не утрачивая старых. они воистину являлись посланием свыше, лучом света в апогее всеобъемлющих миазмов и смрада. быть может, вонь была лишь расплатой, но отречься от них для него значило сиюминутно ввергнуть себя в вечные муки, даже если они со временем пройдут. исключено. нет-нет, оно точно не иллюзия. оно хорошо. неимоверно хорошо. оно источает тонкий, тягучий, соленовато-острый и пряный аромат. благоухание, дурманящее ум. в нем нет жизни, но это и делает его исключительным, неповторимым. живые не пахнут так. никогда бы не смогли. в мозгу опять что-то ломается, или, что вероятнее, пробуждается от долгого сна. какая-то совершенно забытая до этого момента эмоция, какое-то аномально приятное чувство. оно прекрасно со всех сторон. оно — воплощение всего того, о чем он даже остерегался мечтать. запах был таким знакомым, но все же особенным, будоражащим разум… оно, верно, станет одной из неприкосновенных святынь, на которые он и смотреть не смел. зато слышал их аромат. каждую ночь. …Tropft dein schweiß, dein warmes blut ich seh' dich nicht ich riech' dich nur ich spüre dich… он подносит лицо к чужой коже. едва обонятельный нерв улавливает знакомые нотки, ноздри расширяются в экстазе. жадном и хищном. рассудок позволяет забыть о себе. остается только животное вожделение. судороги, святые судороги. утопая в них, до хруста сжимая иссохшую ладонь, кусая окоченевшие губы, вростая всем своим телом в бездыханную плоть. прижимая к себе так сильно, что, кажется, вот-вот и он сам превратится в бледный стан, сольется с ним в единое целое. он вдыхает каждый дюйм, каждую частицу, каждый атом. одна гниль перекрывает другую. святая гниль. благородная. а главное — его. …Ich Fass Dich an… остывшие руки, не без помощи других, охватывают шею. вечная мерзлота… вечный аромат… а он входит в тело, довершая таким образом обряд овладевания. хаотичными движениями тазом, выдавая раз от раза удовлетворенный стон. сердце колотится, словно беспорядочная мелодия, потерявшая всякое чувство такта, но обретающая гармонию в своей непоследовательности. он задыхается собственной эйфорией, продолжая в большей степени наслаждаться благоуханием, нежели половым актом. что он, в сравнении с телом, с его чу́дными мертвыми ароматами? лишь часть обряда. он даже не извергнул семя. чего ради? гораздо важнее плоть, отныне и навеки с этого момента принадлежащая только ему. гораздо важнее запах, спасающий его от зловонья… нет, сейчас только не о нем. время нещадно скоротечно в самые приятные минуты. вернее даже секунды, которые лишь на часах являются часами. страсть угасает. но это вовсе не несет негативный оттенок, нет. не в его случае. когда она угасает, можно наслаждаться уже с рассудком. можно часами неподвижно наблюдать за таким же неподвижным телом. теперь все спокойно. сердце вновь исполняет старую, как мир, избитую мелодию, утихающую с каждым новым ударом. он томно всматривается в костистое лицо, которое уже не меньше недели ничего не выражает. ни беспокойства, ни радости, ни отчаяния, ни восторга — точно иконописный лик. живая икона, пусть даже и мертвая. хотелось не расставаться с ней ни на мгновение, растянуть эту картину, стать частью, остаться, застыть…

мечта - горизонт

теперь, как бы то ни было, можно остаться наедине с мыслями, ведь даже они в такие моменты не были враждебны, а потому он переставал бояться их, как и самого себя. теперь тихо. но тишина не гнетущая, как это обыкновенно бывало. тишина ласкает слух, почти так же, как ароматы мертвого тела его обоняние. он не будет надевать одежду обратно. лишь положит освобожденную от гнетущих рассуждений голову на грудь мертвеца и обхватит его до самозабвения, довольствуясь каждой секундой, проведенной с ним. он закроет кристальные впавшие глаза дрожащей рукой, снимет очки, дотянется до выключателя и уснет, на этот раз безмятежно и смирно, в надежде больше никогда не просыпаться. что есть существование, по сравнению с этими минутами? мелочность. имеет смысл только благоухание, гниль, божество и… что еще? холодный лунный свет в его окне. почему бы и нет? так редко бывает легко, как сейчас… — спокойной ночи, мой мессия он улыбается, предвкушая предстоящую кропотливую работу. а пока можно продолжать наслаждаться

***

Du riechst so gut.