Петля

      Предсказание. Снова Мирабель. Очередная разрушающаяся Касита. Бруно бродит по дому и размышляет, что ему делать с очередной зелёной табличкой.              Порою младшему из тройняшек Мадригаль кажется, что он в петле. Не той, материальной или фигуральной, что намыленная затягивается на шее, а временной. Что-то не так было с течением жизни в Энканто. Всё словно повторялось из часа в час, изо дня в день, из года в год. Сколько свадеб Пепы он уже сорвал? Сколько раз держал новорождённую Исабеллу на руках? Сколько разбил предсказаний Мирабель? Сколько дней рождения пятилетним обретал дар?       Сорок четыре тысячи сто шестьдесят пять раз? Нет… Да… Это число кажется неправильным. Время ощущается недостаточно точным.       Время. Время. Время. Мама любит повторять, что оно очень важно, что он очень важен, что его имя очень важно. Его дар не такой как у всех, другой. Это не дар, а благословение. Бруно хочет проклясть его, но язык почему-то не поворачивается.       Всё неправильно…              Энканто всегда разный и всегда одинаковый. Младшему из тройняшек Мадригаль кажется, что его пытались когда-то сжечь как ведьму на столбе, но это было не в этой жизни, и не в прошлой, а где-то сорок четыре тысячи жизней назад. Где-то… Бруно помнится, что его старшая сестра однажды отравила весь город и подчинила волю каждого. Однажды… Всё уже было, и ничего не было. Мирабель сжигала Энканто до тла, Исабелла вырывала сердца обидчиков, Пепа смывала континенты. Они были чудовищами. Но они возносились словно божества в других жизнях. Мирабель продолжала дело Альмы и делала из Энканто рай, Исабелла исцеляла планету от голода, Пепа оберегала моряков и урожаи. Всё было, и ничего не было.       Бруно уверен, он держал это предсказание сорок четыре тысячи сто… Нет двести… Не важно. Он держал это предсказание больше сорока четырёх тысяч раз. Мирабель проживала свой пятый день рождения больше сорока четырёх тысяч раз. Если разделить это число на триста шестьдесят пять, получится сто двадцать.       Больше века.       Если подумать, то последнее историческое событие, которое он уверенно помнит, это избрание Хулио Архентино Рока на пост президента Аргентины. Почему?       Временами Бруно спит и видит во сне зелень. Он знает, что это леса и горы Патагонии, степи Пампасы, пастбища Гран-Чако. Зелёный – однозначно его цвет. А ещё Бруно видит во сне отца. Это не мудрый и надёжный добряк с примирительной неловкой улыбкой на устах. Педро в зелёных снах грозно кричит и требует сахара, требует металлов, требует, требует, требует. А ещё во снах он любит не их, а тощего мальчишку со своего континента. Педро во сне не Педро, а мама не Альма. Мама…              Стеклянное предсказание покрывается трещинами, и выскальзывает из пальцев Бруно. У младшего из тройняшек Мадригаль есть ощущение, что он делал уже всё: носил предсказание маме, сёстрам, выкидывал – исход один.       – Твою… – ругается Бруно подняв взгляд. Со стены на него смотрит отец…              В постоянном хаосе меняющихся сюжетов есть одно непостоянное постоянство. Её зовут Анной. Она приходит в Энканто не в каждую жизнь и всегда накануне изменения сюжетов. У неё седые волосы, милая улыбка и ледяное сердце. Бруно отчётливо помнит, Анна в первый раз ворвалась в Энканто с колуном. Тогда, вроде бы, в очередной раз его пытались сжечь за уничтожение "Вёликого Чуда".       Колун в сердце Бруно с тех пор отзывался особыми мотивами, что-то между вторым концертом Рахманинова и танцем рыцарей Прокофьева. Младший из тройняшек Мадригаль даже не предполагал, откуда знает эти мелодии и их композиторов. Просто.       – Брагинская, ты такая жуткая, – вроде бы сказал Бруно на автомате, когда она одним резким ударом разрубила верёвки.       Кажется, тогда же он, не моргнув глазом, засыпал Энканто песком из Монте. Заживо похоронил мамины мечты, своих сестёр, их мужей, соседей. Она же лишь хмыкнула, разрядила ему в сердце весь барабан откуда появившегося нагана и хмыкнула неразборчиво: "Старайся дальше." Больше его не сжигали.       Анна появилась второй раз десять тысяч жизней спустя, когда Бруно в очередной раз вроде как сорвал свадьбу Пепы. На ней была болотного цвета гимнастёрка, потёртая с бурыми пятнами шинель и свежий ромашковый венок. Тогда не стареющая Брагинская, вроде бы, дожила с ним до самой кончины, а после выморозила всю планету до мантии.       – Что с тобой не так? – спросил Бруно, когда счёт жизней перевалил за двадцать тысяч.        “La bruja blanca” прозвали её в той итерации жители Энканто за лёгкий нрав, глупую улыбку и блаженное поведение.       – Если завтра мира не станет, вы так и останетесь здесь на веки запертые? Или отравленные сгниёте и распадётесь на атомы вместе с нами? – вопросом на вопрос ответила она. Тогда закончилась череда жизней, в которых Бруно находил себе жену и семью. Анна отвадила.       Брагинская всегда приходила накануне изменения траекторий.       – Помянем! – заявилась она как-то с покрытой испариной бутылкой водки и двумя стопками. – Не смог Команданте. Одним Эрнесто на планете стало меньше.       Бруно кивнул, опрокинул стопку и начал череду жизней, в которых лет с пятнадцати утопал в депрессии. Все они заканчивались для самого младшего из тройняшек Мадригаль плохо. Он кончал жизнь самоубийством, доводил себя до голодной смерти, сходил с ума и напрашивался на неприятности.       – Не дело, – сказала однажды мама. – Мы не движемся с места.       Вроде бы его тогда вынули из петли, и он покойником выслушивал Альмину… Что это было? Мама была им недовольна.       В день, когда всё случилось, когда Пепа объявила, что беременна, Камило залез к нему в башню и нашёл осколки предсказаний, когда Джульетта в сердцах бросила: “Лучше б он никогда ничего не видел,” – к Альме Мадригаль вроде как заходила Анна с пузырьком настойки на волчьих ягодах. После этого мама не прикасалась к Чуду до самых похорон и сейчас выглядела вроде как моложе. Расхаживая широкими шагами по его каморке за семейным деревом, которое Касита великодушно отодвинула, Альма размахивала срезанной верёвкой и выговаривала гробу:       – На всё воля Господа, говорят они там, за Атлантикой, и нам эту мысль принесли, – произнесла она, и её седые волосы почернели, а в глазах промелькнул воинственный огонёк. – А я вот что тебе скажу. Смерть Че Гевары – это жертва Гуахайоке. Не взорвёт теперь твоя la bruja blanca эту часть земного шара, а северная шаманка потеряла очередной узел на своём заклинании.       Мама посмотрела на него задумчивым взглядом, поправила зацепившуюся за гвоздь шаль и достала из-за пазухи пузырёк с настойкой. Пальцы правой руки сжались вокруг пробки.       – Отдохнёшь эту ночь в могиле и изволь прекратить свои пожалейки, – объявила она и вылила остатки содержимого ему в рот. – Только твоё имя не знает северная шаманка, только твой дар не дар. Только ты сможешь снять проклятие. Ты и Колумбия.       Лёжа в полуметре под землёй, Бруно размышлял о всяком. Мама не Альма. Мама никогда не была такой, какая она сейчас. Мама – Уитака. Джульетта всегда была Джульеттой, Пепа – Пепой. А вот он раньше звался не Бруно.       “Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе,” – продекламировал крышке старую проповедь Джона Донна младший из тройняшек Мадригаль. (прим. автора: это эпиграф к роману “По ком звонит Колокол”)       Выдохнув последнее слово, Бруно почувствовал, как Касита в очередной раз рухнула под тяжестью Альминых ожиданий, и кончики пальцев обожгло давно забытой силой. Ему вдруг захотелось оказаться дома, и вместо каморки со старым потёртым креслом или башни с песком младший из тройняшек Мадригаль обнаружил себя на ночной площади перед прекрасным дворцом.       – Национальный конгресс Аргентины? – хмыкнула Анна. – Вы с Англией такие предсказуемые. Он тоже после виселицы Кромвеля сразу попёрся к Вестминстеру.       Бруно кивнул и почувствовал спиной памятник Мариано Морено. Желание обрести независимость обожгло горячим воздухом, заставило сердце гореть огнём.       – Как нам вырваться?       – Нужно затушить чудо.       – Прямо сейчас оно погасло.       – Нет. Чудо-проклятие держится на силе Патагонии и могуществе Уитаки. Патагония – это ты. А могущество Уитаки в сердце Боготы, вот только Уитака больше не Колумбия. Колумбия должна расплести заклинание, тогда хозяин Патагонии сможет забрать свою силу, наполнить лёгкие мятежным воздухом, Эрнесто.       – Хорошо, я затушу свечу, вдохнув её огня, но как расплести то, чего у нас нет? – повернулся к Брагинской Бруно.       – Проклятие внутри дома, оно неотрывно связано с Уитакой и чудом, – озвучила она очевидный факт и поправила шарф на шее.       – И это не свеча?       – Нет.       – И не дом?       – Нет.       Нетерпеливо фыркнув, Анна еще раз помотала шарфом:       – Проклятие – это то, что можно расплести. Наше время заканчивается, они почти восстановили “Каситу”.       – Да…       – Старайся лучше, у меня больше нет живой воды, последнее твоей матери отдала.       Чудо возродилось, и вместе с ним растаял вид Буэнос-Айреса, Брагиннская и отголоски огромной силы. Бруно улыбнулся крышке гроба, закрыл глаза. Что ж, в той жизни он отоспался.              Покрытое сеточкой трещин предсказание снова переливается на полу отблесками свечей, напоминая о Чуде, проклятии и разрушении. Что может быть связано с проклятием? Чудо появилось в день, когда погиб Педро Мадригаль. Вместе с этим появилась Касита, магия в свече и… И что ещё?       Портрет Педро завораживает. Сколько подростковых страданий ушло на то, чтобы оплакать безотцовщину?              Как Бруно страдал, что никто не учит его бриться, не помогает разобраться с “мужскими” проблемами, не… Какой отец лучше: мифический герой или реальная сволочь? У Альмы есть красивая сказка о любви, Уитаке досталась уродливая история подчинения. Мама их защищала в любом обличие. И здесь в Энканто, и там в большом мире. Уитака не любит своего мужа. Альма же…              – Tio Бруно, – слышит младший из тройняшек Мадригаль и опускает голову. Ему в руану вцепилась малышка Мирабель, – ты тоже расстроился из-за того, что у меня нет дара?       – Нет, – мотает он головой. – Это проклятие, а не дар.       – Как Чудо может быть проклятием? – удивляется девочка. – Оно же нас защищает.       Бруно вспоминает, сколько жизней Мирабель теряла под развалинами Каситы, спасая Чудо, проводила в одиночество с ярлыком обделённой Чудом.       – Сомнительное чудо.       – Может Чудо надо спасти? И тогда оно вернёт мне дверь?       – Возможно, – думает Бруно и повторяет слова Брагинской. – Надо расплести проклятье.       – А как найти проклятие?       – Ну, оно тёмное, мрачное, тесно связано с па… вашим дедушкой и его можно расплести.       – Как бабушкина шаль?       – Как… бабушкина… шаль… – медленно повторяет Бруно и улыбается. Колумбия расплетёт старое проклятие, и тогда он вдохнёт полной грудью огонь свечи и снова станет тем, кем должен быть – свободным от проклятия.