Никто

Чёрная кожа косухи визгливо поскрипывает, когда он резко подаётся вперёд или взмахивает рукой, в попытке донести свою мысль. Без толку. Всё равно никто не поймёт. Скрип-скрип. Скрип. Ржавые петли дверей питерских парадных в девяностые скрипели точно так же. Ну и к чему он вспомнил про это? Его ведь о чём-то спросили. Рассеянное внимание на секунду возвращается, и взгляд вполне осмысленно фокусируется на журналисте. Тот радуется проблеску и повторяет вопрос. А Миха снова не понимает, что от него хотят. Русский рок? Да он должен был уже умереть. Давным-давно сдохнуть вместе со своими корифеями. Горшок видит в глазах напротив неподдельный испуг и догадывается, что спрашивали вовсе не о том. Да и похуй. Выпитая в одно жало на голодный желудок бутылка коньяка совершенно не помогает и без того дырявой башке мыслить ясно. Когда корреспондент наконец выметается вместе со своей камерой и тупостью, Миха выдыхает. Он крутит головой, силясь понять, где находится, и не понимает. Соображается с трудом. — Горшок? — в дверях оказывается кто-то из организаторов. — Автобус ждёт. — Кого? Куда? — Миха встаёт, тяжело опираясь на подлокотник кресла, и вновь озирается. — А где все? — Уже там, пошли скорее, — мужчина вздыхает и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, ожидая, пока Горшок договорится со своим вестибулярным аппаратом и сможет более-менее уверенно передвигаться. — А сумка? — Миху накрывает безотчётная паника. — Тоже там. Миха шатко ускоряется, гонимый животным страхом, и в автобусе первым делом спрашивает: — Блять, сумка где? Сколько раз просил не трогать мои вещи! Кто-то указывает ему на соседнее сидение. Как можно поспешнее Миха проверяет содержимое внутреннего кармана. Схвативший за горло бес ослабляет хватку, лишь когда он убеждается, что всё на месте. Музыканты переглядываются и стараются не смотреть на него. Все прекрасно знают, что именно боится потерять Горшок. Знают и молчат. Это не их борьба и не их жизнь. Они устали. Их нельзя винить. Миха проваливается в мутный сон и просыпается на застеленной кровати. Момент перемещения между автобусом и гостиницей он не помнит. Косуха опять скрипит, когда он переворачивается на бок и кое-как садится. Горшок окидывает гостиничный номер блуждающим взглядом и пытается вспомнить, где Князь. Почему, когда так херово, его опять нет рядом? Миха хмурится. Давно прошли времена безудержного веселья, когда они с утра до вечера только и делали, что шутили и прикалывались. Их мало кто понимал, но кого это волновало? Угар, совсем другой, удушливый, разъедающий мозг, толкающий в одиночество, остался с Михой и по сей день, вот только где Андрей? В плывущей башке появляются обломки мыслей и воспоминаний. Первым делом вспоминается бритва Тодда. Под скрип кожи он повторяет рукой заученное движение и всё вспоминает. Князь свалил в свободное плавание. Рука безвольно падает на бедро. Перед прикрытыми глазами молниеносно возникает образ вероломного предателя. Холодной волной поднимаются в душе страх, ненависть и отвращение. Не к Андрею. К себе. Этот эгоистичный ублюдок снова обставил его. Совершил безумие, достойное только Горшка, — гордо ушёл в никуда. Бросил всё. И не провалился. Собирает, сука, почти полные залы, и думать забыл о возвращении. А что теперь остаётся Михе? Выход прост, как все эти годы, — уйти. Навсегда. Не из группы, конечно, что он, пародист, что ли? Из этой грёбаной жизни. Хотя для него это одно и то же. И снова он будет первым. Нельзя проиграть Андрею. Надо стать большим безумцем, чем он. Вечной легендой. И это проще простого. Даже стараться не надо. Теперь уж Миху никто не удержит. Никто не придушит крепкой хваткой за шею посреди разгромленного номера и не будет успокаивающе шептать на ухо, какой он идиот. Никто не обнимет за корпус, отдёргивая от открытого окна. Никто не будет ломиться в закрытую дверь ванной и, матерясь хлеще сапожника, перебинтовывать порванные к херам вены. Никто не схватит за руку, выбрасывая шприц, и не будет шмонать все карманы на гастролях. Никто ведь, правда? Миха решает это проверить. Он тянется к сумке. Да. Он прав. Никто… Объятый искусственным тёплым спокойствием, он откидывается на подушку. Пластмассовый мир, похоже, победил. Кожа брошенной рядом куртки опять скрипит. Скрип-скрип. Скрип. В детстве у Михи был телеграф. Два игрушечных аппарата, соединённых проволокой. Прям как они с Андреем. Миха горько ухмыляется. Пальцы барабанят по колену. Три коротких, три длинных, три коротких. SOS. Но связь потеряна. На том конце обрезали провод.