Никогда не было.

И пропадает в миллионах на век, однажды самый дорогой человек?.. И Уилсон стоит неподвижно, дрожащими пальцами нащупывает в кармане что-то, что он может быть искал, но неважно. Это было секундное помешательство, ведь ничегошеньки там не было, а он ничего и не искал. Просто стоял у дальней стены длинного коридора, сминая всё же подрагивающими фалангами ткань халата, мимо прошла Кадди, прошла мимо, зная отлично, кого ждёт её подчинённый. Зная прекрасно, что он и через час не явится, через два, три. Что сегодня он не придёт вообще, а может быть и завтра, и послезавтра… Зная, что Хаус не отвечает на звонки весь день, зная, что скорее всего он вновь влип в какую то передрягу, зная, что записка у него дома адресована не ей, но прочитав эту несчастную бумажку, решила всё же не отдавать её Джеймсу. А тот всё преданно ждал чего-то. Наверное того, что откроется широкая больничная дверь, и вслед за ароматом виски и медикаментов войдёт диагност и заорёт так, что не будет надобности собирать команду в одном месте, они все обязательно услышат: «Какого чёрта вы прохлаждаетесь здесь, не зная, что с пациентом?!», а потом: «О, ты тоже здесь, дружище? Ты выяснил, нет ли у неё рака? Или вам с ней уже не до того, м?». Ещё пара дебильных подколов о романах с больными девушками и предложение выпить после работы. Да только не дождётся. И Грегори как назло решил поиграть в идиота, раз оставил послание со словами: «Прости, прощай, не жди, не скучай;)» и думал, что его незамедлительно передадут Уилсону. Ясное дело, он надеялся на личный визит онколога в свою скромную обитель, но, вероятно, должен был предположить, что его могла попросту не пустить Кадди. Если с лучшим другом что-то случилось — Джеймс бы не успокоился, пока не нашёл бы его, живым или мёртвым. Да это тоже неправильно. Ведь что бы там ни было с оболтусом-диагностом, но каждый грёбаный день в коридоре его дожидается именно Уилсон, каждый день слышит в трубке «абонент недоступен», именно Уилсон каждый день врывается к Лизе в кабинет, чтобы та поняла немой вопрос по взгляду и с сожалением покачала головой. «Не звонил, не приходил, не существует». А по ночам в голове мужчины всплывают моменты, идеально правильные, подходящие, чтобы подойти, просто… Обнять может быть? И что-то рассказать. Хоть что-то, без утайки и страха. Это был бы уже огромный прорыв для их отношений. А когда-то, когда это только началось, он ещё ждал, что это закончится. Но боже! Сколько было этих кадров, пролетавших перед его глазами с необычайной скоростью, и одной ночи не хватит, чтобы все их посмотреть. Не хватит и двух, трёх. И онколог, задыхаясь сильнее пациентов в припадке, кричит: — Остановите плёнку! — это кино он уже смотрел. Но режиссёр не закончит съёмки. И в каждом «кадре» отвратительно сладких воспоминаний улыбался Хаус. И этого никогда не было. Идёт год, жизнь кипит, вычеркнув из жизни амбициозного диагноста, ведь нет незаменимых. Незаменимыми мы становимся лишь раз, лишь для кого-то. Уилсон идёт сквозь дождь, рассекая поток таких же прохожих. Как знать, может, их тоже бросили, разочаровали. И вдруг он поднимает глаза и отчётливо видит в толпе человека. Он стоит, подняв лицо к небу, ловя уставшими сощуренными глазами капли воды, раскинув в стороны руки, в одной сжимая трость. И человек оборачивается, машет рукой. Кто это? Джеймс его знает? На всякий случай он оборачивается назад, быть может здороваются и вовсе не с ним, но взгляд всё ещё стоявшего в приветственном жесте «незнакомца» застыл на нём. — Ты всё ж нашёл меня, Джимми? — Это Уилсону. И ему от чего-то больно, но он не знает этого человека. Потому что его никогда не было.