дом — не место, а люди.

трек для настроения: tom odell — can’t pretend «Господи, рэп Чана — самое тупое и кринжовое, что я слышал в этой жизни, пожалуйста, удались из музыкальной индустрии» «Было бы красивое личико, мб сошло бы, но не как он, урод» «Он недостоин быть лидером» Такие комментарии перед глазами видел лидер. На сегодняшнюю «комнату Чана» обрушилась самая большая волна хейта, которая затмила собой все хорошие и приятные слова. Последняя неделя далась Чану очень тяжело: бесконечные съёмки, волнения, нагрузки, сутки без сна в студии… Ногти впились в ладони, вены вздулись, а на глазах стали выступать слёзы. — Ребята, простите, я должен закончить трансляцию, я обещал мемберам помочь сегодня, по делам общаги. Оставайтесь с нами, оставайтесь стэй. Обнимашки, — произнёс он, на автомате «обнимая» камеру. — Увидимся в следующий раз, пока, — последние слова, что он выдавил из себя через силу, отдавались в горле многотонным грузом, что придавил к креслу. Камера выключена, можно расслабиться. Он с полминуты смотрит в чёрный экран. В голове пульсирует ненависть. Нет, она направлена не на эти комментарии. Она направлена на самого себя. Голос дотошно отчеканивает каждую букву фразы «они правы». Чан резко мотает головой, словно пытается выбросить эти мысли. Дойдя до раковины в общей душевой и плеснув на себя чуть воды, поднявшись, он видит зеркало. А в нём — своё «уродливое» лицо: этот нос, эти глаза… Ненависть, что уже начинала отступать, вспыхнула с новой силой. Крис даже не заметил, как он закусил губу, из которой пошла струйка крови. Руки сжимаются на белых бортиках раковины, будто вот-вот расколют её. Слёзы начинают бесконтрольно капать и смешиваться с кровью из укушенной губы. — Ненавижу… Ненавижу… Урод… Он выплёвывает эти слова собственному отражению, в котором видит безумный взгляд покрасневших глаз. Он шёпотом цедит эти слова, а потом начинает повышать голос. — Недостоин… Ненавижу… Лучше бы умер! Последняя фраза вылетает громко и чётко. Вскрик, будто нечеловеческий, безумный, полный боли и ненависти. Удар. Он даже не чувствует боли, только слышит, будто сквозь толщу воды, как осколки падают в раковину и на пол. Второй удар, второй крик — и от зеркала ничего не остаётся. Костяшки должно саднить, но он этого не чувствует. Всё горит красным, а голоса в голове начинают нарастать. Через пелену этих голосов слышно, как кто-то очень громко кричит за дверью его имя, а ручка очень настойчиво дёргается. Живот скручивает спазмом. Кристофер падает на колени. Тут дверь с грохотом вылетает и падает рядом с ним. На пороге стоит Чанбин, он в пижаме, рядом с ним — Феликс в слезах, который тут же начинает ещё сильнее плакать от увиденного. Их расталкивает Чонин, мгновенно появившийся на пороге. Он что-то кричит остальным и бросается прямо по стеклу к Чану. Хватает его за плечи и очень активно трясёт. Лидер ничего не слышит, просто смотрит в пустоту, сквозь пространство, и не чувствует, как Хёнджин и Чанбин поднимают его под руки и ведут в общий зал. Он, как тряпичная кукла, марионетка, просто волочется, и когда его сажают на диван, напрягается всем телом. Он не чувствует ничего. Прострация и толща воды. Его трясёт, очень интенсивно. Все эмоции обрушились на него и в один момент покинули, будто их никогда не было. Будто они не существуют вообще. Тут чьи-то холодные руки опускаются на щёки. Чьё-то обеспокоенное лицо маячит прям перед ним. Кто-то берёт его руку, кто-то вторую. Становится слышно голоса, будто он начинает выплывать с самого дна. — Неси аптечку, бегом. — Боже, осколки прямо в руках, нужен врач… — Нам не нужны скандалы сейчас. Я разберусь. Не нужен врач, это будет во всех заголовках статей. — Давай мне ватку. — Успокойте, кто-нибудь, Феликса. Эти голоса, такие родные, такие близкие, помогают Чану выплыть. Всё становится более ли менее различимым. Лицо Чонина перед глазами и его холодные ладони на щеках. Взгляд становится осознанным. Руки начинает саднить и жечь, губу тоже. — Чан? Чан! Ты с нами, боже мой. — Придурок! — тихий, хриплый, напряжённый голос Минхо. Все мемберы собрались кучкой вокруг их лидера. Хёнджин обнимает трясущегося Джисона. Феликс сидит и обнимает себя за колени, а по спине его гладит Чанбин. Чонин сидит перед Чаном на коленях и держит его лицо, обеспокоено осматривая губу. Сынмин обрабатывает одну руку, а Минхо другую. Молчание и, как бы странно ни звучало, до жути уютная суета. Все плохие мысли и слова отпускают Кристофера. — Простите меня, я так напугал вас своим поведением… — молчание первым нарушает виновник истерики Джисона и Феликса. — Даже не думай извиняться, но такого больше не должно повториться — тихий дрожащий голос Сынмина. — Мы любим тебя, стэй любят тебя, а остальное не важно. Бабочка не видит своих крыльев, поэтому не видит своей красоты. Ты стараешься для всех нас, ты несёшь огромный груз ответственности, а мы не обращаем на это должного внимания. — Феликс говорит настолько уверенно, насколько позволяют ему всхлипы. На глазах парней выступают слёзы. Каждый винит себя в этой ситуации. Остальное время они сидят в тишине. Руки обработаны и перевязаны, губа больше не болит так сильно. Бан Чан молча открывает руки, приглашая в объятия еле держащихся парней, на чьих лицах зыбкое спокойствие, которое тут же нарушается, и каждый реагирует по-своему. Джисон бросается к лидеру, буквально обвивает его руками и начинает всхлипывать, пропитывая его худи слезами. Феликс втискивается на колени к Чану рядом с Джисоном. Чанбин молча садится сбоку на диван и прислоняется лбом к плечу. Хёнджин приземляется рядом с Чонином на пол и обхватывает руками ногу Чана симметрично Чонину, положившему голову на колено. Сынмин садится с другой стороны от Чана на диван, положив голову на плечо, а Чанбин хватает Минхо, который пытается скрыть за угрюмым лицом испуг за лидера, и усаживает рядом с собой, стиснув в объятиях. И всё вокруг будто светлеет. Чану становится намного легче, будто каждый из мальчиков забрал часть его боли и ненависти, обменяв на часть своего сердца и своей любви. Так они и сидят, пока лидер не отключается и не начинает посапывать.