Дезертир или девиант

      Закатное солнце заливало луг апельсиновым цветом.        Келли никак не мог понять, почему оно такое яркое; зачем заря заря такая рыжая с розовым, бордово-гранатовая, кровавая на стыках с ночным небом - ради чего так выделяет фантомными бликами и всполохами цвета огня и жадного пожарища белый, пушистый снег, в котором лежал его друг - лучший друг.        - Мэтт? - собственный голос кажется слишком жалким, и тихим, и пищащим; он гулким, фантомным эхом разносится в тишине, сквозь вуаль безмолвия проползает и - умирает безликим. Умирает так же, как умирает Мэтт.        Мэтт был весëлым, задорным - он всегда улыбался друзьям и ненавидел врагов, дома его ждала мать, и он любил жить и любил рассказывать про то, как хороша жизнь будет после войны; Мэтт был оптимистом, и единственное, что отторгает в этом предложении, так это прошедшее время.        Он был - почему, собственно, был? Потому что умирает, точнее, почти что умер - этот вечно счастливый, и юморной, и позитивный парень с кучей друзей в их полку, с тëмно-коричневыми, кофейными волосами, широкой, хитрой улыбкой и карими как медовое какао глазами - вроде бы и самый обычный, а вроде и как лучик света посреди смертей. Келли не очень на него был похож и по внешности - да, глаза тоже были карие, но какие-то пыльные и холодные, напоминали терпкую кору дерева, а волосы светились на солнце, бледно-русые, как снежинками укрытые и украшенные - и по характеру, более стеснительному, тихому и скрытному, спокойному и простому.        Они не были знакомы в обычной жизни, они сдружились на войне - как со многими. Каждый солдат был близким товарищем, особенно такие молодые, как они, а некоторые были готовы за знакомого - рвать. Впрочем, хватало одной гранаты, чтобы защитить...        ... и одного меча, чтобы пронзить сердце.        Хотя почему одно? - сразу несколько.        Келли встряхнулся, оцепенело, заученно за несколько долгих месяцев - почти год - проверил пульс, подождал немного и встал - солнце ярко ударило в глаза, вспыхнуло, ярким алым блеском резануло по зрению и почти тут же поплыло вниз, в безмлечную синь, оставляя горько-вечерние тëмно-голубые лучи, мягко скользившие, пусть и практически во времени застывшие, по растрëпанным тëмным волосам Мэтта, по их обычной белой форме - по вызывающе контрастным полосам крови, разбрызганной багряными, почти что живыми пятнами и созвездиями; похожие загорались вверху, только звëздно-белые.        Келли вытащил из тела длинный, бело-лазурный меч, напоминавший тонкую, изящно-узорчатую шпагу. Драгоценная вещица, редкая на этой войне: они сражались гранатами да минами, запрятанными глубоко, но недалеко, дрались в рукопашных боях с использованием различных подручных инструментов - но такие мечи ведь на каждом шагу не валяются, удобного случая не дожидаются, чтобы, к несчастью, попасть в руки врага..?        С другой стороны, они все тут убийцы.        И не понять, кто из них является смертью для его друга.        Но... В любом случае, война их, названная Зимней Бомбой, продолжается, а противники - такие же люди, значит, убивая их друзей, он будет приносить им страдания и боль, отвоëвывая победу своей стране, он принесëт им поражение. Следовательно, в любом случае отомстить получится.        Хотя бы частично.        Но из головы не выходит всë этот проклятый меч. 

***

      Жизнь прямолинейная ломаная кривая - именно такое определение наиболее точное и чëткое. В жизни нет ничего логичного и понятного, но она наполнена жестокостью и чувством сна - где вообще начинается явь, а где грëзы либо кошмары? В чëм вообще смысл жить - в смерти, что ли?        Жизнь, в конце концов, единственный путь к смерти - и для некоторых эта дорога чересчур короткая.        К примеру, для Мэтта.        Или Арианы.        Что лучше - умереть предателем или верным; убить из-за ошибки или истины?        Келли уже не знает точно.  Он не уверен, что вообще знал когда-то.        Слишком много сомнений, что избранный выбор - правильный; слишком много тоски, ведь если он неправильный, то это меняет всë... Да не так уж и сильно меняет; слишком много на это подозрений.        Змея, уроборос, вцепившаяся навеки в свой хвост, поедающая его - именно этим она безобидна, тем, что всецело занята собой, калечит лишь себя, но что, если однажды она оторвëтся от хвоста, ей надоест вертеться просто так по кругу, глаза замылятся от бесконечного однотонного движения, и в итоге она ошибëтся: вонзит клыки в кого-то другого? Для неë это будет освобождением, лëгким прозрением, глотком свежего, нового, чистого, и всë станет менее смутным и более наполненным значением, и непрерывное пожирание самой себя откроется в новых понятиях.        Зачем вообще нужна война - эта, да и другие тоже - почему она творит такие... никакие, но страшные вещи - хоть это и люди делают, и люди придумывают, пускай война и подталкивает их к этим делам и придумкам, разрешает вольность, но ведь человек берëт и пользуется, да и сам всë-таки создал войну - но ради чего, ради фантомной свободы или ощущения управления жизни? ради того, чтобы иметь право безнаказанно убивать?        Тысячи проложенных путей, открытых мгновений, чтобы их испробовать, но нельзя скакать по всем нитям паутины в одной жизни. Можно только по своей линии идти и выбирать - штрихи или плавность, жирная или тонкая, разветвлëнная или невзрачная.        Пусть ничего не бывает однозначным.              Она... Могла и не быть предателем?        Наверное, так становятся психами, и даже военная выдержка вкупе с терпением человека, которому передвигаться надо осторожно, чтобы не подорваться на мине, совершенно не помогает.        Может, именно так становятся такими, как она?        Ариана была красивой, юной, рассветней; лëгкокрылой птичкой, прозрачной, воздушной вуалью - но изящность и внешнюю невинность ни во что на войне ставят.        Красавицы тоже могут предавать.        Ариана может быть и не исключением.        А может быть и им.        Келли никогда не был рад, что она немая, ведь если бы она кричала что-то про то, что не виновата, что никого не предавала и не изменяла родине - сейчас было бы легче, оправдываются в основном виновные; впрочем, кажется, умей она говорить, всë равно ничего бы не сказала, смотрела бы только своими тëмно-синими как небо ночное и беззвëздное глазами да сидела бы, такая прекрасная статуя, ожившая неведомо как.        Голова болела и трескалась, и кололась, и шипела - мысли разбухали, выползая за рамки, плевались горячим, раскалëнным ядом, мысли в воронку тягучую закручивались и лопались мыльными пузырями, оседая морской пеной. Келли сидел на пне, и всë вокруг, казалось, застыло в этом утреннем нераскрытии - тяжëлая, росяная фата ночи ещë затмевала слабо золотое с розовым свечение солнце, и оттого вокруг сновали тени, синим, кобальтово-индиговым сумраком впитываясь в снег, полумрачно-топазовый в темноте, в иней и чëрные, корявые деревья, и всë было какое-то особенное, чуждое обычным понятиям и стереотипам - просто далеко ещë до жëлто-малинового, нежного рассвета.        Ариана любила такое раннее утро.        Она была особенной - или так хотелось думать, но в самом деле, никогда ещë не было существ таких открытых, пронзительно чистых и ясных, таких странных и мудро безрассудных. Понять еë было невообразимо сложно, но любоваться ею было просто - русые, светлые волосы, вечная слабая улыбка, пустой взор; тонкие, ловкие пальцы, умело перевязывающие раненых, бледная кожа, так напоминавшая снег. Ариана явно была слишком спокойной для предательства. Она любила море и лотосы, и ещë - часто воображала океанских чудовищ, выдуманных ею самой, рисовала их порой да писала Келли про них спутанно, непонятно, дрожаще, с сиянием искристым в глазах и восхищением; упади небо, она бы захлопала восторженно, считая чудом, затопи весь мир - приняла бы эту смерть. Хотя смерть она приняла бы любую.        Что вообще узнаешь от немой?        Собственно, поэтому неуверенность множится в мыслях.        Она всегда была чужой, другой, иной, но это вовсе не значит, что она предатель - она могла быть слабоумной, безумной, девиантом, и потому вызывать подозрения; в самом деле, Зимняя Бомба - война взрывов, холода и энергии, но что мешает девианту всегда таскать с собой пистолет или меч, взять бесполезную штуку и не бояться удивления?        Бело-голубой стальной меч - любимая игрушка Арианы.        Келли посчитал правильным убить - или ошибиться - предателя - или просто не такого, как все - его же собственным оружием.        В конце концов, она умеет писать; она никогда не была под подозрением; она вполне могла быть сообщником врага, но если сложить все факты, сообщником она тогда была никаким, потому что шли дни, а враг ничего особенного о них не знал, да и смысл ей подбрасывать неприятелю меч на поле боя - Мэтт ничего не делал ей плохого, никогда не обижал. Да и Келли, если уж так думать. Самой еë на поле боя не было - может, просто забыла своë оружие, которым ничего не делала и даже обращаться с ним особо не умела?  Отчаянно не хочется в это верить.  И безумно - хочется.        Он, можно сказать, любил еë - да погубил только тоже. Единственной целью в жизни осталось бороться за свою страну, защищая родину и тем самым, возможно, искупляя этот грех, вязким болотом засасывающий и солью едкой, горькой пробирающийся в самую душу - всë это могло быть сплошной ошибкой, абсолютной фальшью, но не случайностью.        Мэтт умер на заре.  Кровь.        Ариана умерла утром.  Море.        Да уж. В его случае фраза "война никого не щадит" вполне оправдана и реальна.       Келли встал, и снег перед глазами закачался подснежниками и лотосом, а вся утренняя ночь обратилась океанской бездонной глубиной - он двигался уверенно, жëстко, потому что ничего другого не оставалось; он умрëт, едва окончится Зимняя Бомба - его загрызут волки, и в сердцах всех, с кем он встречался, он останется сильным, стремительным, ледяным солдатом с бело-голубым узорчатым мечом в ножнах, верным своей стране и цели, но сейчас у него всë ещë есть одна слабость, которая, пожалуй, никуда до самой смерти не пропадëт.              Он не мог смотреть на проткнутое мечом тело.