Хрусталь

Беру твои руки в свои и на ощупь они словно хрусталь, что иронично, ведь сердце твое по ощущениям — сталь. Мне с каждым касанием кажется, что они разобьются в момент, вот ты рядом со мною стояла, а вот — тебя уже нет. © @riscariot_fyozai

      — Ты — идиот.       Достоевский перекрывает кран, и закатывает рукав рубашки. Наклоняется к ванной и не брезгуя запускает в воду свою руку, чтобы выдернуть пробку. В нос бьет легкий запах металла, да и сама она на цвет — бронзовая.       — Как грубо, — слабо смеется Дазай. Ему редко удается услышать такие резкие высказывания из уст возлюбленного. И пускай сказано это было без какой либо эмоциональной окраски, он все же считает это своей маленькой победой. Как никак, Федор редко проявляет небезразличие.       Достоевский проходится внимательным взглядом по его телу. Увидеть Осаму без бинтов — явление особенное. Даже для него. Пускай они оба в какой то мере «обнажены» друг перед другом, Дазай никогда не позволял смотреть на свое тело. Каждый раз закрывался бинтами. И дело было отнюдь не в его шрамах. Не удивительно, без всей этой одежды и повязок он выглядит таким… Федор сдерживает легкую улыбку, когда находит подходящее слово. «Хрупким» — вот каким.       Осаму замечает, что его разглядывают, и лицо его мрачнеет. Спрятаться и закрыться не выйдет. Он в ванной, совершенно голый, в собственной крови и ослабевший. Ну и куда здесь сбежишь? Особенно когда Достоевский пальцами поднимает подбородок, заставляя заглянуть в глаза. Делает он это, чтобы убедиться, что все в порядке, и что он не навредил себе слишком сильно. Брови слегка хмурятся, когда парень подмечает нездоровую бледность губ, но в остальном, кажется, Осаму в норме. Если, конечно, не считать полностью подавленного состояния.       — Вытирайся и иди на кухню. Я заварю нам чай.       «Мне бы чего-нибудь покрепче…» — хочет сказать Дазай, но дверь закрывается за спиной Федора намного быстрее, чем он успевает открыть рот. Делать нечего. Он прикладывает немалое усилие, чтобы подняться, и ему удается это сделать. Какое-то время, пытаясь прийти в себя, парень разглядывает себя в зеркале. Челка прилипла ко лбу от испара горячей воды, тело слегка красное. С запястий все еще стекает кровь, но ее уже не так много. Свежие порезы рельефом красуются на светлой коже. Осаму кривится. Из-за воды раны щипет. Нужно как можно скорее забинтовать их. А после — лечь спать. На утро боль будет не такой невыносимой.       — Проклятье, — ругательство слетает с губ неосознанно. В тумбочке совсем не осталось бинтов. Даже отвратительных, самых дешевых и неприятных коже. Вечер медленно становился хуже и хуже. В кончиках пальцев покалывает, когда он поднимает с пола черную футболку. Дазай не знает, как много времени прошло с момента их разговора, но когда он появляется в дверях кухни, чай уже стоит на столе — полностью заверенный и еще не остывший. Федор сидит на диване, читая очередную книгу на русском. Вполне привычная картина. Взгляд Осаму цепляется за другое. Прямо перед Достоевским лежит пара новых упаковок бинтов и ножницы. А он уже хотел жаловаться на их отсутствие.       — Как это мило с твоей стороны, — он не обращает внимания на поставленную для него кружку чая. Подходит к столу и тянется за ними. Федор успевает перехватить его руку быстрее, чем Дазай дотронется до бинтов. Одного грубого касания ран хватило бы, чтобы причинить парню боль, однако Достоевский идет дальше. Он впивается короткими ногтями в кожу, чем провоцирует полный неожиданности громкий выдох. Осаму то ли стонет, то ли скулит, жалобно и еле слышно. Замирает на месте, чтобы не сделать лишнее движение и не спровоцировать этим еще больше неприятных ощущений. Физически Достоевский слабее его. Он не из тех, кто прикладывает грубую силу. Но он прекрасно работает головой и знает, куда и в какой момент ударить.       — Сядь, — коротко распоряжаться Федор. Он почти никогда не показывает своего превосходства так прямо. Однако сегодня, видимо, день исключений. Дазаю ничего не остается кроме как подчиниться. Хватка ослабевает, и Достоевский слизывает чужую кровь с подушечки большого пальца. Осаму понимает: сейчас он может сбежать. Закрыться в спальне, и за ним никто не пойдет. Однако здесь, на этом диване, рядом с Демоном он чувствует себя так умиротворяюще уютно.       Он даже не сопротивляется, когда парень вновь берет его запястья и еле ощутимо, почти нежно пальцами проходится по ранам. Наоборот. Дазай закрывает глаза и утыкается в худое плечо. Почему то все, что они делали вместе, приобретало тень интимности и какой-то неясной для остальных сакральности. Как и сейчас. Исследование его открытой кожи для них было сопоставимо исследованию его души.       — Ну и почему твоя способность не работает на мне? — он действительно сожалеет. Федор мог бы подарить ему прекрасную смерть.       — На все есть причина, — как то грустно отвечает русский.       Он размазывает алые бусины по коже. Порезы глубокие, но все же этого недостаточно. Шрамы останутся, хотя Осаму не привыкать. Внезапно Достоевский ловит себя на мысли, что эти касания, вид крови, и полностью разбитая собою же уставшая фигура, делает его до ужаса голодным. Все же из них двоих дьяволом был Дазай. Именно он пробуждал грешные и опасные чувства, именно он был искусителем. И Федор ни раз уже этому искушению поддавался. Как и сейчас.       Он наклоняется к длинным пальцам и мягко целует их. Долго касается сухими губами сначала кончиков, потом ладоней, а после уже и изрезанных запястий. Парень слышит, как меняется дыхание Осаму. Он останавливается на середине и выпрямляется. Берет моток новых бинтов.       — Порезы глубокие, их нужно закрыть, - мимолетная слабость. Не более. Он возвращает контроль над собой.       В ответ слышится тихое мычание. Видимо, это значит согласие.       Федор обвивает его руки со всей аккуратностью. Удивительно — они кажутся такими хрупкими, словно хрустальными. Дазай в целом напоминал собой этот материал. Только не ясно было, почему Федор относился к нему с таким трепетом. Зачем лелеять разбитое стекло?       — Ты был сегодня один? — утвердительный легкий кивок. Не удивительно, что Достоевский нашел его в таком состоянии. В какие-то из дней борьба с внутренними демонами была особенно жестокой кровавой. Выстоять в одиночку - непосильная задача.       Он берет вторую руку, и справляется с ней уже быстрее. Фиксирует бинт на уровне локтя, но не отпускает.       — Приближать неминуемое так же бессмысленно, как и бежать от него, Дазай.       Парень отрывается от тела возлюбленного, поднимает на него голову. В темных глазах читается немой вопрос, который не требует того, чтобы его произносили в слух. «Сейчас — прекрасный момент» — думается Федору, и он льнет к его губам. Неожиданно, но так уместно. Оба игнорируют металлический вкус крови, отдаются нежности, что так не часто возникает между ними.       За что Осаму любил Достоевского — так это за немое понимание, что, казалось, только он и мог ему подарить.       Дазай отстраняется первым.       — Пойдем спать.       Он сплетает их пальцы, заставляя следовать за собой. Что-то внутри него чувствет светлую легкость от мысли, что сегодня место на кровати рядом с ним не будет пустовать. Чай так и остается медленно стыть на столе.