Отче наш...

— Отче наш, сущий на небесах! — сползаю с кровати и устраиваюсь перед ней на коленях. Каменный пол такой ледяной, что мгновенно стирает остатки сна. Он снова здесь. Ни двери, ни окна с решётками, ни факт того, что это дом Божий — не преграда для ночного мучителя. Я уже не задаюсь вопросами «Почему и зачем», но всё ещё противостою. Если он приходит, значит, Бог послал испытание, значит, он верит в меня, а я должна доказать свою преданность. — … Да святится имя Твое, — повышаю тон, будто это его спугнëт. Мой кошмар выработал иммунитет, но пока я читаю молитву, тот остаётся недвижимым. Все фильмы — чушь: демоны не шипят от слов, обращённых к Господу, их конечности не выворачиваются на сто восемьдесят градусов, а святой водой они преспокойно омывают свои ноги. Но сейчас молитва — мой бронежилет, и я готова противостоять. — … Да приидет Царствие Твое, — стараюсь не смотреть на пляшущие по стене кельи тени, отбрасываемые свечами. Крепче сжимаю чëтки, перебирая пальцами деревянные бусины. Настоятельница Жозефина подарила их мне в день прибытия в монастырь Святой Магдалены. Целую распятие и зажмуриваю глаза. Это испытание, и я должна пройти его. Не отнимая губ, продолжаю обращение ко Всевышнему: — … Да будет воля Твоя и на земле, как на небе, — он перемещается беззвучно. Даже с закрытыми глазами чувствую его прожигающий взгляд. Он больше не за спиной. Кровать прогибается под весом моего мучителя. И я уверена, что он сейчас улыбается. Один раз я пала от этих чар и сдалась, теперь же воля моя крепка, как камень. Слышу ровное дыхание, принадлежащее ночному гостю. Моë же, наоборот, сбивается, выдаёт нервозность и страх. — … Хлеб наш насущный дай нам на сей день, — он накручивает прядь моих волос на палец, потом обхватывает щеку ладонью. Касания вызывают чувство жжения, и я до боли жмурю глаза. В последний раз он напускал иллюзии, и я различала волдыри на обуглившейся коже. Но на утро всё исчезло, а о посещении ночью моей кельи ничего не говорило, кроме ломоты в теле. — … И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, — мой мучитель проводит языком по щекам и глазам, оставляет влажный поцелуй на лбу. Мгновение, и я теряю его. Каждая клеточка тела говорит о том, что он исчез. Соблазн открыть глаза и удостовериться велик. Но в этот раз он точно меня не проведëт. Мой дух силён. — … И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, — он подхватывает бретель сорочки и рывком тянет в сторону. Грудь покрывает паутина мурашек — не могу понять их природу: страх или возбуждение. Мучитель надавливает ногтем на ключицу, хочется шикнуть и сбросить его руку. Он играючи ведёт пальцем вниз, задевает сосок и останавливается, обводя его. Щиплет, оттягивает. Сильнее сжимаю чëтки и вдавливаю распятие, не заботясь о том, что Иисус отпечатается на лбу. Я запинаюсь, его движения отвлекают. Вторая рука, как змея, ползёт по телу и подбирается к месту потеплее. Сжимаю бёдра. Ткань белья влажная. — Но избавь нас от лукавого, — с нажимом в голосе, пытаясь скрыть дрожание, повторяю. — … Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки веков, — соблазн сильнее моей веры, и я открываю глаза. Сестра Марта говорила, что инкубы не показывают своего лица, значит, этот какой-то неправильный. Не смотреть на него невозможно. Созвездия родинок у носа и на скулах, тёмные, блестящие глаза, обрамлëнные пушистым каскадом ресниц, аккуратные ямочки у губ. Густые чёрные локоны очерчивают идеальный овал. Он поддевает ногтем чëтки. Один миг, и бусины сыплются, звонко отскакивая от пола в разные стороны. Прерываю молитву. Капитулирую. Я знаю его имя, и лжецы те, кто треплются о том, что так можно управлять демоном. Это имя можно только шептать, умоляя заполнить изнутри — «Пожалуйста, Берт…» или же выкрикивать, срываясь на хрип, в пиковый момент наслаждения — «Ещё, Берт»! — Аминь. Он повторяет за мной, лукаво улыбаясь. Я больше не могу противостоять и сдаюсь. Завожу руки за спину и опускаюсь на локти, одновременно сгибая ноги в коленях. Сорочка задирается, обнажая тело. Горящая в углу кельи лампадка тухнет, и единственным источником света остаются его пылающие похотью глаза. Бесстыдно раздвигаю шире бëдра, открываясь искусителю. Готовая принять его и опуститься на самое дно, где мне суждено гореть и повторять его имя — Берт.