По́том и кровью

Голова затуманена, в ушах собственные крики, ощущаемые не иначе как мученические вопли грешников в Аду. Реальность расплылась в однородное мессиво из боли и наслаждения. — Улыбаешься, — во всей какофонии звуков его голос звучит слишком чётко. Взгляд сфокусировать не удалось, но Пит всё равно обнажил зубы, покрывшиеся слоем алой крови, смешанной со слюной в ужасающем коктейле. — Паскуда. Пинок. На этот раз по голени. Настолько слабый, что, в сравнении со всем остальным, практически не чувствуется. Пит попытался рассмеяться, но из груди не выскользнуло ничего кроме хриплого, противного булькающего звука. Его не сможет сломать никто, кроме него самого, это он усвоил ещё много лет назад. Это был его осознанный выбор — идти прямо в пасть чудовища. — Ты знаешь, что случается с непослушными питомцами? Зазвенела пряжка грубого широкого ремня. Пита коробит, его пробирает животный ужас; он прогнулся в спине, подтянулся на натренированных работой на Основную семью руках и согнул их в локтях в слепой надежде закрыться. Но одежда не шуршала, широкие ладони не касались измученного тела. Внезапный удар заставил вскрикнуть, но в своих мыслях Пит понемногу возвращался к привычным ощущениям, успевшим приесться и ставшим обыденностью. Лучше боль, чем возвращение в грязный переулок к воспоминаниям о собственной никчёмности. Хлёсткие удары обрушивались всё с новой силой, давая передышку только в те редкие моменты, когда Вегас перехватывал ремень поудобнее. Проступившие капли крови стекали по его груди настолько стремительно, что казалось, будто сердце специально направляло её туда, не в силах само покинуть грудную клетку. Пит натурально заскулил, напоминая щенка, случайно попавшего в руки к малолетним живодёрам. Кровь. Её было слишком много для подобных манипуляций. Обессиленный организм Пита просто не мог содержать в себе столько. Сам ремень острым никогда не был, но то, с какой силой замахивался Вегас, заставляло бархатную кожу буквально распарываться, словно перьевую подушку. Кровавые рубцы выглядели жутко, но от того не менее привлекательно на фоне хриплых стенаний сорванного голоса. Вегас словно только сейчас почувствовал, насколько всё вокруг его вымотало, и отошёл от изуродованного тела, отдаваясь на растерзание своей куда более изуродованной душе. Пит плакал. Просто от боли. Не от унижения статусом питомца, дворовой псины в глазах Вегаса, не от страха. От жгущей на рёбрах боли, не более. Пита хотелось растерзать в клочья, выжрать все внутренности кроме сердца, которое потом поместить в раствор и поставить на полку напротив кровати чтобы любоваться каждое утро. А ещё Пита просто хотелось. Но эту грань, нарисованную Вегасом самому себе неаккуратным куском мела, он не собирался переступать ни при каких обстоятельствах. Никотин давно уже перестал саднить лёгкие с каждым вдохом, ровно как и очищать мысли от ненужной хуйни, которая раз за разом туда просачивалась. Но изысканные Мальборо между грубых пальцев делали хоть что-то для успокоения Вегаса, в отличие от него самого. — Ты такой забавный, Пит. Названный даже не дёргается в сторону нового звука. Пит устал, вымотался, заебался. Он не чувствует, не хочет чувствовать ничего кроме всепоглощающей боли, жара и глупого удовольствия от происходящего. Пит никогда не признавался даже самому себе ни в одной из нездоровых причин на собственное влечение. Это было большее, чем просто до жути пошлый фетиш. Это была сжирающая изнутри, словно паразитический червь во внутренних органах, жажда быть нужным, видеть перекошенные в агонии одиночества и внутренней боли лица и высвобождать из этого самых последних подонков. Неизвестно, кто из них двоих с Вегасом больший псих. Пит совершенно упустил момент, когда тепло чужого тела вновь стало так остро ощущаться. Он дёрнулся и зажмурился, чувствуя дразнящие касания кончиков пальцев на боках, почти не касающиеся кожи, сливающиеся с табунами мурашек. Слишком много действий и ничтожно мало мыслей. Большие пальцы пересчитали каждое выступающее ребро, замерли и вонзились, словно два наточенных мастером ножа, в мягкую горячую плоть. Пит захлебнулся в оглушающем крике, напрягаясь всем телом, тратя на чувства последние крупицы сознания. Не замечая ужасной жгучей боли, не думая о возможности заражения, он прогибался в спине, жался ближе, буквально вдавливая пальцы Вегаса в кровавые раны. На периферии реальности, в последние пару мгновений перед тем, как потерять с ней связь, Пит шумно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Уголок его губ неосознанно дёрнулся, являя кривоватую, но от того не менее наглую полуулыбку. Снова. Адреналин из крови Вегаса испарился почти в ту же секунду, как зрительный контакт, державшийся всё это время, прервался. Пит отключился, безвольно повиснув на скованных руках. Вегас почувствовал подступающий к горлу, застревающий в глотке противный склизкий ком тошноты. Протрезвевший взгляд судорожно забегал по чужому телу, вызывающему желание сбежать куда-нибудь одним своим видом. — Пит, мать твою! В голосе никак не хотели убираться скрипящие вскрики, дыхание ухитрилось перейти даже черту тревожного, всё чаще заходясь короткими вдохами и судорожными выдохами. Вегас уже далеко не раз видел смерть. Но всегда, кроме гибели матери, это были люди далёкие и неважные. А это был Пит. Это был тот человек, чьей смерти сейчас Вегас хотел даже меньше, чем обойти хоть в чём-то Основную семью. Он причинял ему вред, старался ломать его изо дня в день в отместку за то, что этот корновский щенок посмел с такой необузданной храбростью, перетекающей в безрассудство, заявиться в его дом, к его людям. Посчитал, что имеет право владеть информацией Побочной семьи, идиот. Но чем дальше это продолжалось, тем сильнее эмоционально они привязывались друг к другу. Эта неосязаемая близость, завязанная на идеальном дополнении их травм, соединяющем каждую до болезненного идеально. Вегас пришёл в себя уже в ванной, стоя перед зеркалом и смотря на текущую из крана струю ледяной воды. Руки потряхивало так, словно вместо Пита в заложниках находился он сам. Не так уж и далеко от правды. Раздался громкий надрывный крик, источник которого явно даже думать не хотел о том, что Пит мог прийти в сознание. Вегас осел на пол, зарываясь пальцами в мягкие волосы и оттягивая их с такой силой, что на пол упало несколько редких прядей. Шум воды принуждал сосредоточиться на мыслях в своей голове, вдалбливая в смысл каждой. Время затянулось. Агрессия, накопленная после встреч с отцом, тупая злость на самого себя и непонятное ноющее, сосущее под ложечкой чувство вылились против своего обладателя. Недлинные ногти впивались в кожу на шее и открытых из-за закатанных рукавов рубашки предплечьях. Вегас завыл побитой псиной, зажмуриваясь и оставляя ещё более глубокие следы на собственном теле, размазывая выступающую кровь. Вегас пару раз зажмурился, разгоняя белёсую пелену перед глазами, и огляделся вокруг. Всё та же ванная: стены, потолок, раковина и кажущееся слишком недосягаемым снизу зеркало. Вегаса мутило. Пит был оставлен прямо на полу, в своих мятых шортах и с руками, скованными над головой. Вегасу потребовались все оставшиеся силы на то, чтобы отстегнуть чужие руки, подобрать податливое обмякшее тело и перетащить его на постель. Он потом найдёт аптечку среди прочего, совершенно ненужного хлама. Сейчас хочется только лечь рядом и провалиться в беспокойный сон часа на полтора. И Вегас не намерен отказывать себе в этом желании.