Наследник братвы

Константин

Клэр выбегает из комнаты, по пути нажимая на звонок, сообщая охранникам, что пришло время отвести меня обратно в камеру. Теперь я вернулся в общую зону, мое утомительное пребывание в одиночной камере подошло к концу. Я предпочитаю удобство личной встречи со своей братвой, доступ к контрабандным мобильным телефонам и легкую передачу инструкций. Единственная проблема заключается в том, что ирландцы не будут удовлетворены нашей встречей во дворе. Рокси мертва. Они потребуют взамен моей смерти или, как минимум, серьезного физического ущерба. Небольшая передышка ничего не даст — они снова нападут. Однако это не причина, по которой мне нужно убираться отсюда к чертовой матери. Мне нужно убираться, потому что ирландцы не единственные, кто хочет отомстить. Рокси временами сводила меня с ума. Это должен был быть брак по договоренности — мы не столько встречались, сколько планировали союз. Братва и ирландцы поделили бы территорию вокруг Брайтон-Бич. Мы обеспечили бы им доступ к нашим казино, и они безнаказанно продавали свой продукт нашим игрокам, деля прибыль 50/50. Мне нравилась Рокси. Я даже уважал ее. Но мы никогда не были влюблены, и она выбешивала меня большую половину времени. Она была дикой, безответственной, забывчивой, помешанной на деньгах до такой степени, что можно было подумать, будто она намеренно их поджигает. Мы постоянно ссорились. И все же я никогда не поднимал на нее руку. Пробивал дыры в стенах, да. Однажды швырнул вазу в дюйме от ее уха, после того как она порезала шины на моем Мазерати. Но я никогда не причинял ей вреда. Никогда не тронул ни единого волоска на ее голове. Это не было частью нашего соглашения. Ночь, когда убили Рокси, для меня такая же загадка, как и для всех остальных. Я проснулся на полу нашей ванной, весь в ее крови, бутылка вина лежала разбитая о кафель, мои руки были в нескольких дюймах от ее распухшего горла. Это был худший момент в моей жизни. Не из-за Рокси — жаль ее, конечно, но, как я уже сказал, мы никогда не были влюблены. То, что выворачивало меня наизнанку — это потеря ребенка. Она была всего на восьмой неделе беременности. Он был размером с мой ноготь большого пальца. Но я слышал, как внутри нее бьется сердце. Он много значил для меня. Он дал мне нечто похожее на надежду. А потом он умер внутри нее, погас еще до того, как я увидел его лицо. Возможно, я потерял сознание, но знаю, что не убивал Рокси. Я знаю, на что способен. Я убил много людей в своей жизни… ни одного случайно. Я бы никогда не вышел из себя до такой степени, чтобы сойти с ума. Если у меня и были какие-то сомнения по этому поводу, то скорость, с которой мой арест и осуждение прошли через правовую систему, была единственным дополнительным доказательством, в котором я нуждался. Прокурор Валенсия взялся за это дело с намерением и яростью, свидетельствовавшими о многомесячной предусмотрительности. «Улики» материализовались среди полиции с детализацией и последовательностью, которые не могли быть просто результатом небольшого количества денег и нескольких сломанных рук. В этом был какой-то план. Навык. Тонкость. Меня бросили в тюрьму с реальным, твердым обвинительным приговором. Это была не халтурная работа окружного прокурора, рассчитанная на то, чтобы продержать меня в тюрьме пару месяцев, а потом легко свергнуть по апелляции. Этот парень действительно намерен упрятать меня за решетку на всю жизнь. Очевидно, что я не сдамся без боя. Если он думает, что я собираюсь гнить здесь, ожидая, пока мой адвокат будет колотить в закрытые двери юридического учреждения, он чертовски ошибается. Я выйду отсюда. Выясню, кто именно запихнул меня сюда, и я заставлю их, блять, заплатить за это. Каждая минута, которую я проведу в этой дыре, будет оплачена галлоном крови, вылитой им в глотки. Они, блять, пожалеют о том, что вонзили нож мне в спину, даже не запачкав рук. И самое главное, они заплатят за моего сына. Они думают, что ирландцы прикончат меня прежде, чем я смогу отомстить? Я сожгу их всех к чертовой матери. Мне нравилась Рокси, но без брака наш союз разрушен. Я проложу путь через каждого человека, который встанет на моем пути, включая ирландцев. Я действительно должен следить за своей гребаной спиной, пока готовлюсь убраться отсюда. У меня есть планы, которые самым интимным образом касаются моей маленькой птички Клэр. Клэр, блять, Найтингейл, да? Это очень интересно, учитывая, что когда я наклонился к ней вплотную, когда мой рот был в нескольких дюймах от ее нежного, теплого, до боли уязвимого горла, я увидел то, чего никогда раньше не замечал. Модная, дорогая одежда Клэр украшена инициалами. Крошечные шелковые инициалы на этикетках и пришитые нитками точно под цвет одежды. Сама Клэр, возможно, даже не знает, что они там. На самом деле, она почти наверняка не знает, потому что я предполагаю, что у нее хватило бы ума использовать тот же псевдоним, что и во всех ее профессиональных документах. Ее швея дала подсказку. Клэр Найтингейл другая. «К.В» У меня есть подозрение, кем может быть эта гребаная буква «В».

***

Я звоню Юрию с контрабандного мобильного телефона, поэтому звонок нельзя отследить или записать. — Что ты нашел? — спрашиваю я его. — Тебе это не понравится, босс, — говорит он. — Или, может, ты будешь… — Продолжай. — Найтингейл — девичья фамилия ее матери. У твоей маленькой богатой девочки гораздо больше связей. — Кто она такая? — я рычу. У меня нет времени на поддразнивания Юрия. Переходи к гребаной сути. — Клэр Валенсия. Она дочь окружного прокурора. — Я, блять, так и знал, — выдыхаю я. Валенсия был частью заговора с целью подставить меня, я, блять, знаю, что это так. Он послал сюда свою дочь, чтобы попытаться поковыряться в моих мозгах. Он думал, что она сможет заслужить мое доверие. Вытянет из меня информацию под видом «врачебной тайны». Что ж, он заплатит цену за то, что отдал свою маленькую птичку в мои руки. — Готовься, — говорю я Юрию. — Пятница — тот самый день.

***

Клэр приходит навестить меня в 14:00 в пятницу. Мне любопытно посмотреть, как она будет одета после нашего последнего разговора. Когда мы виделись в последний раз, я почти сказал ей, что ее нужно наклонить и трахнуть. Если эта мысль привела ее в ужас, вызвала отвращение, то я предполагаю, что она войдет сюда в доспехах самого безвкусного наряда из своего шкафа. Вместо этого она входит в комнату в платье с разрезом сзади до колен, на высоких каблуках, волосы длинные, распущенные и падают на плечи. Намеренная насмешка. Или приглашение… Мои руки непроизвольно сжимаются при виде нее. Цепи издают звук, похожий на вздох. Клэр не замечает, что я перегрелся, моя кожа раскраснелась из-за двойного слоя одежды. Она также не видит, что, хоть мои руки все еще кажутся скованными, на самом деле это не так. За те семь минут, что я ее ждал, я воспользовался пружиной, украденной на днях из ее ручки. Механические замки легко вскрываются — проблему в тюрьме представляют только электронные замки. Или, по крайней мере, до сегодняшнего дня. Клэр ставит свой портфель напротив меня. Я отбрасываю назад ту нелепую заполненную анкету. Она скользит по столу. Мысль о том, что меня можно оценить с помощью таких элементарных вопросов, оскорбительна. Вопросы, написанные учеными, которые ни хрена не знают о том, что значит быть настоящим убийцей — человеком, не связанным дерьмовыми рамками общепринятой морали. — Как думаешь, тебе это поможет? — спрашиваю я Клэр, не утруждая себя тем, чтобы скрыть свою усмешку. — Посмотрим, — холодно отвечает она. — Я даже не знаю, честно ли ты ответил. — Я не лгу, — рычу я. — Если я дал обещание… я его исполню. — Правда? — говорит она. — А что ты сказал Рокси Магуайр? Потому что, по словам свидетелей, ты говорил, что хочешь убить ее. Я прищуриваюсь, глядя на Клэр, температура воздуха между нами падает на двадцать градусов. По моим оценкам, сейчас 14:12. — Уверен, ты знаешь, что люди любят просто обзываться, — рычу я. — У вас были бурные отношения? — говорит Клэр, беря мою анкету и делая вид, что просматривает ответы. Она не хочет смотреть мне в глаза. В ее вопросе есть резкость. Боится ли она идти по тонкому льду этой темы? Или, возможно, моя маленькая птичка немного ревнует? Интересно ли ей, что я почувствовал, когда проводил руками по телу Рокси? Хватали ли я ее за волосы и притягивал к себе, как делал с Клэр? — Хочешь знать, любил ли я ее? — спрашиваю я. — Любил? — бормочет Клэр. Она знает, что переходит черту — задает вопрос не как врач. — Я никогда не любил женщину, — говорю я. Теперь глаза Клэр вспыхивают, останавливаясь на мне. — А способен на это? — спрашивает она. Сейчас 14:14. — Не знаю, — рычу я. — Как думаешь, что должна сделать женщина, чтобы очаровать меня? Чтобы доставить мне удовольствие? Удовлетворить полностью? — Я думала, ты единственный, кто знает, как удовлетворить женщину, — говорит она. — Разве не это ты сказал мне на днях? Думаешь, женщины в восторге от этого? От животных, которые угрожают им? Я смотрю на Клэр из-под опущенных бровей. — О, я знаю, что тебе нравится, — уверяю я. — Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Думаешь, тебе нужен джентльмен? Прекрасный принц? Тот, кто купит цветы и помассирует ноги? Маленький розовый язычок Клэр высовывается, чтобы смочить центр нижней губы. Она ждет, загипнотизированная. Она действительно хочет, чтобы я ей сказал. — Тебе нужен толчок, — говорю я. — Чтобы быть плохой. Ты хочешь, чтобы тебе сказали встать на колени, открыть рот, делать то, что говорят… и не чувствовать себя виноватой. И не делать то, что сказал отец… Она едва заметила, что я перегнулся через стол гораздо дальше, чем смог бы сделать, если бы был надежно пристегнут. Нас разделяет всего один фут. 14:16. — Я не буду вставать на колени, — говорит она. — Но откроешь свой рот… Ее губы приоткрываются, вероятно, чтобы поспорить со мной. Это не имеет значения. Я бросаюсь вперед, хватаю ее лицо руками, поднимаю ее со стула и засовываю свой язык ей в рот. Я целую ее как завоеватель, как армия вторжения, не знающая границ и пощады. Я пробую на вкус ее сладкий рот, и я краду дыхание, выигрываю себе секунды, чтобы обхватить руками ее горло, прежде чем Клэр сможет закричать. 14:18. Я смотрю ей прямо в глаза и говорю: — Почему Валенсия послал тебя сюда? Глаза Клэр расширяются, и теперь она действительно пытается закричать, но я перекрываю ей доступ воздуха. — Даже не думай об этом, — шиплю я. — Ты ответишь на мои вопросы, не больше и не меньше. Если попытаешься позвать на помощь или солгать мне, это будет твой последний звук. Ее пульс учащается под моими пальцами, как будто это бедное маленькое сердечко может взорваться. — О-о чем ты говоришь? — выдыхает она, сопротивляясь давлению моих рук. — Не издевайся надо мной, — рычу я, мы с ней нос к носу. Она приподнимается на цыпочки, эти дорогие каблуки едва касаются пола, ее тонкие пальцы вцепляются в мои большие руки, отчаянно пытаясь разжать мою хватку. С таким же успехом она могла бы попытаться согнуть прутья одной из тюремных камер. — Я знаю, что твой отец — окружной прокурор. Почему он послал тебя сюда? С кем он работает? Что он хочет узнать? — Он… не… знает… что я здесь… — хрипит Клэр, лицо наливается кровью, губы темнеют. Я считаю, что это чушь собачья. Но если Клэр будет продолжать лгать мне при данных обстоятельствах, это означает, что ей потребуется уровень убеждения, который невозможно применить в тюрьме. 14:20. Свет гаснет с хлопком галогенных ламп. Крошечная комната без окон погружается в темноту. Я обхватываю рукой горло Клэр и начинаю тащить к двери. Тащить ее за собой до смешного легко. Она, будто весит килограмм десять. У меня в два раза больше мышц. Она пинается, царапается, делает все, что в ее силах, чтобы разорвать мою хватку. Я не беспокоюсь об охранниках. При отключении электроэнергии включаются генераторы, автоматически герметизируя все двери по периметру. Я заперт в блоке D, но охранники также заперты снаружи этих офисов. К счастью, я не пойду этим путем. Нужно только перейти из психиатрического отделения в лазарет. Для этого мне нужно удостоверение личности Клэр. 14:21. Я тащу ее к двери лазарета, проводя карточкой, не потрудившись снять ремешок с ее шеи. Она брыкается так сильно, что потеряла одну из своих туфель. Ей удается пяткой пнуть мне в голень, чертовски сильно. Я сжимаю предплечье вокруг ее шеи, рыча ей в ухо: — Прекрати это, блять. За каждый мой синяк я дам тебе по заднице. Когда дверь лазарета с щелчком открывается, я втаскиваю ее внутрь. Пухленькая медсестра замечает нас, визжит, ныряя за свой стол. Ей не о чем беспокоиться — у меня уже есть все, что нужно. 14:22. Я подтаскиваю Клэр к ближайшему желобу для белья и бросаю ее вниз головой. Я скольжу за ней, катясь вниз по темной металлической трубе, пока мы не приземляемся на огромную кучу грязных простыней. Никита и Эрик ждут, одетые в темные комбинезоны, резиновые сапоги и толстые перчатки, которые носят все работники прачечной, чтобы защитить свои руки от агрессивных промышленных химикатов. — Быстрее! — Эрик шипит на меня. Вид двух моих братьев воодушевляет Клэр. Она понимает, что отключение электричества не было случайным, и что я действую не просто на эмоциях. Она вскакивает с простыней, пытаясь одновременно закричать и убежать от нас. Я закрываю ей рот ладонью, поднимаю ее на руки и прижимаю к себе, как непослушного малыша. Мы спешим к пустому грузовику для перевозки заключенных, подъехавшему ко входу. Водитель смотрит на нас с выражением ужаса на лице. — Мы договорились об одном человеке, — бормочет он. — А не о двоих! И не о гребаном заложнике! Я толкаю Клэр в Эрика, снимая свою тюремную робу, обнажая украденную форму охранника под ней. — Тогда я удвою гонорар, — говорю я. — Ты в любом случае вывезешь нас — так что лучше возьми пряник, чтобы я не использовал кнут. Никита передает мне фуражку охранника. Эрик затыкает Клэр рот кляпом, связывая ей руки перед собой. Когда ее связывают, как индюшку, водитель неохотно поднимает фальшпанель к шкафу в полу грузовика, который охранники используют для перевозки наркотиков и другой контрабанды в тюрьму. Пространство было слишком маленьким для моего тела, но Клэр прекрасно вписалась внутрь. Тем временем я занимаю свое место со стороны пассажира. 14:24 — Поторопись, — нервно говорит водитель. — Если мы не будем у ворот к 14:25… — Увидимся через пару месяцев, босс, — ухмыляется Эрик. Он сидит тут по обвинению в мелкой краже. И скоро выйдет на свободу. У Никиты остался еще один год. Он смотрит на грузовик, и его угрюмое лицо преображается детской тоской. — А что насчет меня? — ворчит он. — Не волнуйся, брат, — говорю я ему. — Вы оба выйдете раньше, чем думаете. Позади нас включается верхний свет, полная мощность восстанавливается менее чем за пять минут. О побеге за пять минут не успеют сообщить. Я захлопываю тяжелую дверь грузовика. Водитель заводит двигатель, направляясь к воротам, где часовые встают в строй после краткого сбоя. Через одну-две минуты охранники в блоке D проверят доктора Найтингейл. Они увидят, что кабинет пуст. И обнаружат, что мы оба пропали. При незапертых дверях медсестра в лазарете поднимет тревогу. Блок D будет полностью отключен, полностью вооруженные охранники будут обыскивать комнату за комнатой. Но я уже проезжаю через три ряда ворот, водитель машет своим друзьям, моя голова опущена под украденной кепкой, татуировки на шее скрыты высоким воротником униформы. Под ногами я могу только различить приглушенный стук Клэр, бьющейся связанными коленями о стены фальшивого отсека. Я резко ударяю пяткой, таким образом сказав ей заткнуться к чертовой матери. Ей будет намного хуже, если она не начнет говорить мне правду.