Драконья кровь

— Это в последний раз, — Рейнира шипит, сужая глаза и вцепляясь в его запястье. Эйгон ощущает, как её ногти остро впиваются в кожу; это ощущение боли и близости, запаха её духов и дискомфорта из-за его похмелья. Его ведёт, но он держится на ногах. Эйгон ухмыляется, сглатывая ком в горле. Не хотелось бы опозориться и очистить желудок прямо здесь, в коридоре школы Красная Гавань. — Конечно, сестрица, — тянет он, нарочито пододвигаясь ближе, пока Рейнира не отбрасывает его руку, будто что-то прокаженное. Она выглядит безупречно — безупречно взбешённой. Наверное, бесится из-за того, что звонок Эйгона выдернул её из постели любовника. Он с мазохистским удовольствием представляет Харвина Стронга или их дядю Деймона, которыми она вертит, как фигурами на шахматной доске. Вряд ли она проводит ночи с законным мужем; Эйгон мог бы её этим шантажировать, если бы это не было общеизвестным фактом. Ей хватает наглости прийти в школу в тонком шёлке и без лифчика под нежной тканью, за декольте, где притаился кулон в форме крохотного дракона (подарок Деймона, не иначе, алый камень по центру, как капля Таргариеновской крови), её бы тотчас исключили, но директор Юстас только давит неискреннюю улыбку, когда открывает дверь своего кабинета. — Рейнира! Всегда приятно видеть наших выпускников, — он пропускает их внутрь. Эйгон плетётся следом, едва не спотыкаясь о собственные мартинсы в процессе. Ему хочется пару глотков водки прямо сейчас. Или зарыться лицом в волосы Рейниры. Оба варианта одинаково недоступны. Он ненавидит Рейниру. Он её превозносит. Он слышит, как она холодно произносит, не пытаясь казаться милой или хотя бы скрыть раздражение. Их отец никогда не видел в ней изъянов, которые так очевидны, что заставляют людей вокруг пугаться её прямолинейности и осуждать за закрытыми дверями. — Директор. Эйгон пьяно фыркает и тут же ловит на себе два недовольных взгляда. Выбирает сфокусироваться на сине-фиалковом презрении Рейниры и поднимает руки вверх, показывая, что сдаётся. — Мисс Таргариен, я бы хотел пообщаться с вашим отцом или с миссис Таргариен, поведение Эйгона недопустимо в стенах... Она перебивает и скрещивает руки на груди — нарочно тянет взгляд Эйгона к своему поганому декольте и к золотым браслетам, перехватывающим запястья: — Придётся пообщаться со мной. Отец и Алисента не могут прийти. — Но... Отец здорово вкладывается в эту несчастную школу, и Эйгон знает, что его не выпрут, даже если он решит спалить её дотла. То, что Рейнира не отдала своих отпрысков сюда учиться, нарушив семейную традицию, до сих пор оскорбляет Юстаса и остальных старперов, но все они лебезят и скалят зубы в улыбках, как делает это сейчас Юстас. — Я думаю, вы можете обсудить всё со мной. В конце концов, я тоже его семья. — Насколько мне известно, вы с мужем едва ли живёте в столице. Рейнира склоняет голову вбок. Эйгон жалеет, что у него нет с собой попкорна. Он тихо наблюдает (всё, что он может, это тихо наблюдать). — У нас в семье тесные отношения. Такие тесные, что Рейнира трахается с их дядей. Он не знает точно, как она распределяет время между Костоломом и полубезумным Деймоном, но уверен, что если первого однажды найдут мёртвым, то второй даже не станет отрицать. Она уже год живёт на Драконьем Камне, и Эйгон ненавидит то, с какой лёгкостью, она вычеркнула прежнюю жизнь. Они не были близки, семейные ужины как поле битвы, без фальшивых попыток поладить. Она не утешала его, когда он разбивал коленки и не водила его в кино на карманные деньги, когда он был ребёнком. Но она — единственная, кто из всей семьи пришёл на его концерт в начальной школе (у него в школьной пьесе была всего одна реплика, даже тогда он был жалким и на роль принца не тянул, несмотря на влияние отца). Она сказала ему не мешать алкоголь, когда он блевал после первой пьянки. Она отвечала на его подъёбки, хотя могла делать вид, что его не существует. Она была его первой фантазией. Небольшим доказательством того, что он всё же Таргариен больше, чем Хайтауэр. — Как скажете, — отступает Юстас, не скрывая недовольства и кидая на кресло напротив его стола. — Думаю, Эйгону стоит подождать в коридоре. Он смотрит на Эйгона, ожидая, что тот сбежит, поджав хвост, как виноватая псина. Но тот нарочито остаётся на месте, пока Рейнира не произносит: — Эйгон. В его голове она называет его по имени сотнями способов. Он смотрит ей в глаза с вызовом, она, конечно, считает его ребёнком. Она, само собой, не пытается разглядеть его по-настоящему. Рейнире плевать. Эйгон всё ещё отказывается это признавать. — Да похуй, — выдыхает он, прежде чем развернуться на пятках и хлопнуть дверью. Стоя у кабинета Юстаса, проверяет карманы, чтобы нащупать пачку сигарет. На месте. Жить можно. (Свои первые сиги он когда-то стащил из её комнаты.)