Орфей и его Эвридика

У мессира злое веселье в голосе, но человеческой злости в нем нет – просто он вот таким получился, так собрались осколочки после того, как они все обрушились в ад с концами. У мессира пламя и льды одновременно, холод и жар – сущий ад и есть, в общем. Очеловечившийся Азик смотрит на него и чувствует, как трясутся и губы, и пальцы, и поджилки внутри. И как у Антихриста выходит не согласиться на все, что ему говорят, просто от ужаса перед этой вечной сумасшедшей силой. Яблоко от яблони ли или полная беспросветная глупость? Азик не знает. Азик не хочет знать. Сатана говорит: "спустись-ка вниз, Азазелло". Сатана говорит: "Демьяну нужен стимул". Сатана говорит: "поболтаешь с девчонкой, с тебя не убудет". Он почти улыбается, качает бритой головой и ведет себя как дружелюбный и вежливый начальник. Все кажется почти мирным, особенно после его вспышек гнева, после которых приходится открывать глаза среди ночи – демоны не спят, а Азик о-че-ло-ве-чил-ся, повадился притворяться. Азик слышит: "вот, что будет, если пойдёшь против". Азик слышит: "вспомни ненадолго, кто ты есть". Азик слышит: "бойся, Азазелло". Бойся, Азазелло. Бойся. Он боится. Он торопливо кивает на грани поклона и щёлкает пальцами. В чистилище тихо и темно. Кому вообще пришла фантазия из полного света и пустоты места превратить чистилище во всеми – и богом, и дьяволом – забытую автобусную остановку. Галя Короткова обнимает себя пальцами за плечи и кажется ледяной статуей в этом молчании и торжестве серого. Холодная как сталь и хрупкая как мрамор. Азик садится с ней рядом и думает о том, что мессир все рассчитал: даже если Демьян спустится за невестой, куда уж ему не оглянуться. Оглянется, непременно оглянется, а дальше все будет так, как предрешено. Антихристу – ад, а Галочке – рай с купидонами и благостью. – Да, человек смертен, но это еще полбеды, – бормочет он, косясь краем глаза на галины тонкие руки. – Плохо то, что он иногда внезапно смертен, а? Галя поворачивается и смотрит на него из-под светлой непослушной чёлки. Галя смотрит на него из-под светлых ресниц кротко и мирно, красивая, разодетая словно невеста, такая чужая в этом чистилище. – Булгаков. Она не спрашивает, утверждает как-то тихо и глубоко, гортанно, странно так. А потом спрашивает без перехода: – Ты от Демьяна? Азик качает головой, силой натягивая нахальную улыбку на неживое нечеловеческое лицо. – Круче. От Сатаны. Галя ещё мгновение смотрит ему в глаза, словно ищет в них душу, которой нет. За ней, пожалуй, не грех спуститься был бы в подземное царство. Суть вся – во взгляде. Жалко даже, что Азику нет дела. Она смотрит на правую руку, на безымянный палец, на тонкое золотое кольцо, а потом вдруг качает головой, кусая губу. Красивая, белая и идеальная. Вечная невеста. И вынимает из уха жемчужную серьгу. – Передашь от меня Демьяну? – она спрашивает мягко, она смотрит в глаза умоляюще и трогательно, и будь у Азика душа – его непременно бы тронуло, честное слово. Он встает со скамейки, обходит ее кругом и замирает. Точно за левым плечом. – Обязательно, госпожа. – Дыхание, горячее, удушливое, щекочет ей щеку, и она отшатывается от него, но настойчиво касается рукой с зажатой серьгой руки. Азик понятливо кивает и забирает хрупкий жемчуг из замёрзших пальцев. Ему не впервой играть свою, двойную игру. Серьга остаётся забытой в заднем кармане чёрных любимых джинсов.