Пять раз, когда Уэнсдей Аддамс плакала

      Серая туманная трасса извивалась широким серпантином. Возможно, они пересекали округ Сассекс. А может, уже доехали до Гамбурга. В любой другой день Уэнсдей смогла бы безошибочно определить, на каком этапе пути они с Ларчем находились на данный момент, но сегодня её мысли были спутаны, а внимание рассеяно.       Уэнсдей обуревали самые неоднозначные чувства. Казалось бы, пугающее сообщение от незнакомца должно было её взволновать хотя бы на йоту, но этого не произошло. Она подумает об этом позже. Сейчас у неё нет на это никаких сил.       Она давно смирилась с тем, что её жизнь всегда будет полна опасностей, а возможно, время от времени смерть будет дышать в спину своим ледяным дыханием. Не то чтобы Уэнсдей этого избегала — наоборот, её это вдохновляло. Она любила головоломки, окутанные мраком загадки, безумные теории и ужасно огорчалась, когда они не оказывались правдивыми.       Академия Невермор оправдала все ожидания Уэнсдей. Здесь она нашла друзей, врагов, страшную тайну и целую коллекцию отборной боли — всё, о чём она когда-либо могла мечтать, находилось в одном месте. Это был настоящий подарок судьбы. Мать была права: в пятницу тринадцатого рождаются настоящие счастливчики.       Вещь выполз из сумки и забрался ей на колено. Семестр в пристанище «изгоев» знатно потрепал старика. Уэнсдей никогда и никому не расскажет о том, как сжимается её сердце каждый раз при виде дорогого друга. По правде говоря, до недавнего времени она не воспринимала Вещь всерьёз. Подлый шпион и шустрый воришка, не имеющий глаз и ушей, всегда оказывался осведомлён о каждой сплетне, каждом слухе. Этот его навык был невероятно полезен, и потому Гомес с Мортишей так бессовестно воспользовались его услугами, чтобы контролировать дочь.       Уэнсдей, разумеется, тоже использовала его. Но это совсем другое. Она лучше своей лицемерной матери и чрезмерно эмоционального отца. На самом деле, она на протяжении долгого времени была убеждена, что её удочерили.       «Не глупи, дорогая, ты — истинная Аддамс», — успокаивала её Мортиша всякий раз, когда её дочь утверждала, что она приёмная. Уэнсдей изучала историю своей семьи. Она была первой представительницей рода с врождённой безэмоциональностью и температурой тела не выше тридцати двух градусов по Цельсию. Но этот аргумент никак не убедил родителей, они лишь отмахивались, что кузен Итт и вовсе существо хладнокровное.        Больше всех Уэнсдей приходился по душе дворецкий Ларч. С ним у неё куда больше общего, чем с родными родителями. Он был в достаточной мере заботлив, безупречно услужлив и никогда не возражал, не лез не в своё дело. Но всегда внимательно слушал. Прекрасные качества для человека, лишённого способности говорить.        Нерон был таким же…       Нет. Стоп. Не надо. Не смей думать об этом.        Но подлая мысль уже просочилась в рассредоточенное сознание. Сколько бы Уэнсдей ни убеждала себя, что эта травма осталась в прошлом, ей каждый раз было больно от этих воспоминаний. Она лелеяла эту боль, как своё самое драгоценное сокровище. Нерон был её первым и единственным другом. Папа и мама сочувствовали её детской скорби, но Уэнсдей была уверена: для них Нерон не представлял исключительной важности. Будучи ребёнком, она моментально осознала это, когда Гомес предложил ей купить нового скорпиона.        «Друга нельзя купить, папа. Нерон был особенным, другого такого я уже никогда не найду».        Уэнсдей обладала феноменальной памятью. Это было не только одним из её бесчисленных талантов, но и самым настоящим проклятием. Она помнила буквально каждую увиденную и услышанную мелочь, это же касалось и её собственных чувств.        Вещь активно зажестикулировал пальцами. Уэнсдей перевела на него утомлённый взгляд.        — Вспоминаю, сколько раз в своей жизни мне доводилось плакать.        «Разве не один?» — удивлённо уточнил он.       Уэнсдей медленно покачала головой. Как, чёрт возьми, за несчастные пару месяцев её железная выдержка, холодное сердце и блестящий ум очеловечились, в самом отвратительном смысле слова, превратив безупречную отстранённость и непоколебимое равнодушие в сгусток пульсирующих эмоций?        — Пять. И четыре из них — в этом месяце.       Всё началось с Юджина. С милого, доброго, светлого Юджина, чистого сердцем, не совершившего ни единого низкого поступка. Ему неведомы подлость и лукавство, его душа не омыта чужими слезами и не запятнана кровью. Уэнсдей таких никогда не любила. Но отчего-то милый пчеловод покорил её чёрное сердце с первого взгляда. Он стал её другом в тот самый момент, когда они встретились.        Юджин всего лишь хотел помочь. Быть полезным и смелым, доказать, что, кроме ухода за пчелиными ульями, он способен на храбрые подвиги. Но юношеские амбиции завели его в смертельную ловушку. Уэнсдей слишком хорошо помнила то жуткое мгновение, когда она нашла Юджина в лесу без чувств с рваными ранами на животе, истекающего кровью. Когда она допустила страшную мысль, что он уже мёртв, её охватил самый настоящий животный страх, тот, который Уэнсдей тысячи раз представляла себе, о котором грезила по ночам, хоть и одновременно презирала. Страх — это слабость. Но такая соблазнительная. В особенности для человека, который всю жизнь искал его извне как некий раздражитель, совершенно не догадываясь о том, что истинный страх — это не испуг и не бурлящий в крови адреналин. Это беспомощность.        Юджин умирал. И Уэнсдей была не в силах помешать смерти забрать его.        Это был второй раз в её жизни, когда она заплакала.       Раньше ей никогда не приходило в голову, что она может стать чьей-то причиной для волнений и в принципе каких-либо переживаний, кроме презрения и ненависти. Всю свою жизнь Уэнсдей отталкивала от себя всех, кто проявлял к ней малейший интерес. Намеренно или, быть может, бессознательно она оскорбляла и унижала каждого, кто претендовал на длительный контакт. Она не проводила черту между врагами и друзьями — Уэнсдей предпочитала презирать всех в равной степени. Это было удобно.       Никаких разочарований.       И никаких исключений.       Но, как выяснилось совсем недавно, это было ложью и лицемерием. Стремление взывать к страданиям и боли не было искренним, ведь Уэнсдей таким образом ограждала себя от них. Проклятый Невермор эту оплошность исправил.       В какой момент Вещь перестал быть объектом презрения? Почему Уэнсдей позволила ему заботиться о ней после того, как родители подослали его шпионить?       Вещь чем-то схож с Юджином, у них в самом деле очень много общего. Оба отважны и предприимчивы, чрезмерно самостоятельны и своенравны, готовые на всё ради друга. Но, пожалуй, разница заключалась в том, что Вещь относился к Уэнсдей как к родной дочери. Он одновременно был и покорным слугой, и преданным другом. Он был очень наблюдателен и умён, подмечал массу мелочей, которые незаметны для других.       Без глаз он видит куда больше, чем все эти глазастые неудачники.       Вещь слишком необычный и слишком добрый для этого мира. Уэнсдей была уверена, что больше никогда в своей жизни не повстречает создание с таким необъятным сердцем.       Он дарил ей краденные подарки, переворачивал ноты во время музицирования на виолончели, одурачивал тюремных смотрителей и прочих недалёких кретинов, тесно дружил со всеми, кто был дорог Уэнсдей, помогал ей даже тогда, когда она не просила. Он безмерно любил её.       И она осознала, что любит его не меньше, когда увидела его пригвождённым к стене ржавым кинжалом.       Ещё одна порция великолепной боли.       Если бы не Фестер… Господи, это был самый страшный и драматичный момент в её жизни. Когда Уэнсдей нашла Юджина в лесу, она была напугана, зла и взволнована. Происшествие же с Вещью её буквально раздавило. Эта боль была сродни пытке огнём.       В тот день Уэнсдей заплакала в третий раз. Слёзы лились сами — это была естественная физическая реакция на агонию.       — Ларч?        — М-м-м?       — Приоткрой окна. В машине слишком тепло и уютно.       На самом деле, это не было правдой. В автомобиле Аддамсов был установлен специальный термостат и регулятор влажности, обеспечивающие сырость и промозглость круглый год. Такая же система климат-контроля была установлена и в особняке.        Просьба Уэнсдей была связана с тем, что новое воспоминание вызвало приступ тошноты. Это были слёзы растерянности, позора и злобы на саму себя. Уэнсдей совершала много серьёзных ошибок, и все они оказывались результатом её гордыни. Стоило ей сопоставить два и два из разных таблиц разного цвета, полученный ответ тотчас пробуждал в ней неукротимое желание вершить правосудие. Ослеплённая мнимым успехом, Уэнсдей едва не сломала жизнь Ксавье и не погибла сама.        Сейчас она уже готова признаться себе в том, что Тайлер очаровал её. Как иначе объяснить её острую реакцию на снизошедшее видение?        Он не мог быть таким всё время. Не мог быть настолько добрым и милым монстром.       У Уэнсдей до сих пор не укладывалось в голове, как её угораздило так непростительно обмануться. Тайлер не мог совсем ничего к ней не чувствовать. Не мог. Уэнсдей всегда безупречно читала людей, скрытые намерения и неискренность она распознавала с первого вздоха, с первого взгляда. Чёрт бы её побрал, она призналась ему в самом сокровенном — в своём доверии. На свете существовало не так много людей, кому она верила. Она ожидала предательства от каждого, и, в первую очередь, от своей семьи. Вещь совсем недавно вошёл в круг доверия, Энид была приближённой ровно до того момента, пока не устроила первобытное мракобесие в виде вечеринки на день рождения Уэнсдей. Но Тайлер оказался умелым манипулятором. Он ни разу не дал Уэнсдей повода усомниться в нём.       Жестокая и уродливая правда едва не убила её. Она верила Тайлеру. У неё были чувства к нему. Она оттолкнула и ранила Ксавье. Просто потому, что череда немыслимых совпадений сложилась в идеальную мозаику.       Милый Тайлер… Мне жаль тебя. Жаль твою отравленную душу. Если бы не тьма, живущая в тебе и пробуждённая озлобленной ведьмой, ты был бы замечательным человеком и другом, я не сомневаюсь в этом. Твоя история невообразимо печальна и достойна быть причисленной к одной из шекспировских трагедий.       Уэнсдей никогда не забудет их свидание в склепе под золотистой иллюминацией, не забудет богомерзкой «Блондинки в законе», которую Тайлер справедливо нарёк фильмом ужасов. Это было… мило. Почти до приторности романтично.       Он много раз касался её. Случайно или умышленно, но это происходило всякий раз, когда они виделись. Видение могло явиться во время любого из этих контактов, и лишь поцелуй высвободил горькую правду.       Я мечтала о боли и получила её в полном объёме. Моя мечта сбылась. Впредь буду мечтать осторожнее.       Это был её четвёртый раз. Слёзы стыда и разочарования.       Уэнсдей могла поклясться, что телесные пытки в склепе и близко не сравнились с той болью, какой её наградили люди, к которым она так сильно привязалась. Но почему же осознание этой привязанности приходит настолько внезапно и поздно?       Единственные слёзы, о которых Уэнсдей будет вспоминать с улыбкой — это те, что подарила ей Энид.       Примерно пятьдесят два раза Уэнсдей планировала её убить. Разными способами: от мучительных пыток до быстрой безболезненной смерти, в зависимости от настроения. Когда соседка включала свой отвратительный хип-хоп на полную мощность, Уэнсдей представляла, как медленно лишает её конечностей и выкалывает ей глаза детским скальпелем. Когда Уэнсдей возвращалась в их комнату после тяжёлого дня и натыкалась взглядом на пёструю разноцветную аляповатость обиталища Энид, от вида которой едва ли удавалось сдержать рвотные позывы, Уэнсдей предпочитала сбросить подругу с башни и, спокойно выдохнув, предать её радужные пожитки огню.       Как и в двух предыдущих случаях, осознание того, что она полюбила Энид, застало врасплох. Пожалуй, это была та самая любовь, которую Уэнсдей отрицала дольше всех остальных её привязанностей. Она не могла смириться с тем, что самый раздражающий человек на свете станет одним из самых близких для неё людей.       В ту роковую ночь кровавой Луны, когда Энид впервые обратилась, она была готова принести себя в жертву ради Уэнсдей. Этот розовый плюшевый пучок, сотканный из одних лишь эмоций и девчачьих глупостей, обладал непомерно огромным сердцем и небывалой самоотверженностью. Милая пугливая глупышка Энид не боялась смерти, потому что её подруга была в опасности. Потому что она могла погибнуть. Хайд совершенно точно не собирался оставлять Уэнсдей в живых на этот раз. Тайлер ясно дал ей это понять.       Ты могла умереть, Энид. Если бы я не была так важна в ту ночь для спасения изгоев и Невермора, я бы назвала тебя идиоткой и влепила пощёчину. Разумеется, как только ты вновь приняла бы человеческий облик.       Уэнсдей никогда не будет стыдно за первые в своей жизни крепкие объятия и слёзы радости. Энид столько раз хотела обнять её и столько раз притворялась, что её не ранит грубость и отчуждённость Уэнсдей, когда она её отталкивала снова и снова.       Ты как никто другой заслужила мою любовь, Энид. Я обязана тебе жизнью. Как и Бьянке, Юджину, Ксавье. Пусть мы и не всегда понимали друг друга, но… было здорово в самом конце оказаться на одной стороне.       Заиндевелые деревья постепенно редели, открывая вид на широкую равнину. Знакомые остроконечные крыши башен поместья Аддамсов совсем не вызвали никакого даже отдалённого намёка на ностальгию. Через несколько минут автомобиль затормозит на гравийной дорожке во дворе, к тому моменту на крыльце уже будут стоять родители с Пагсли и бабушкой. Гомес непременно бросится к дочери со слезами на глазах и новым очаровательным прозвищем.       Что будет на этот раз, пап? «Моя чумная масочка»? «Плотоядный цветочек»? «Ядовитая лягушечка»? Хотя к чему эти попытки, за всю жизнь я так ни разу не угадала…       Уэнсдей не была готова вернуться домой. Невермор был её домом. Ощущение некой незавершённости давило на грудь тяжёлым камнем. Словно она упустила нечто важное.       Кованые ворота гостеприимно распахнулись, но Уэнсдей этого не заметила. Её руки крепко сжимали ненавистный глянцевый гаджет, который сейчас оказался как нельзя кстати.       Шелест гравия под колёсами подсказывал, что действовать нужно быстро. Иначе Уэнсдей может передумать.       Сообщения.       «Неизвестный абонент».       Да пошёл ты к черту!       Написать сообщение.       Ларч медленно развернул автомобиль по направлению к крыльцу особняка. Времени осталось совсем немного.       Кому: Ксавье Торп.       «Спасибо тебе за всё. Я знаю, ты простил меня, хоть я так и не извинилась. Надеюсь, у меня получится всё исправить, когда вернусь».       Отправить.       Звук двигателя затих. Время вышло. Но Уэнсдей успела совершить единственный правильный поступок за последнее время. А возможно, за всю её жизнь.       Приглушённые голоса родителей становились всё ближе. Она не сможет сидеть здесь целую вечность. Пора выходить.       Уэнсдей бросила последний взгляд на экран телефона.       Прочитано.       Ксавье Торп набирает сообщение…