А ты будь моим берегом

      От серых ровных стен, невинно обласканных тёплым и уютным светом мудрёного бра, отскакивают мелодичные стоны, редко сменяющиеся бессвязным хриплым шёпотом; едва ли уловимым чуткому слуху эхом гуляют по минималистично обставленной небольшой комнате, пронырливо забираясь даже в самый укромный уголок. Если бы не относительно высокий этаж, сквозь приоткрытое окно, гоняющее слабым сквозняком полупрозрачные занавески, всё неприличие сокровенного момента невольно стало бы достоянием общественности — хотя, возможно, жители окольцовывающих соседних квартир всё же могут догадываться о происходящем в четырёх не самых толстых стенах, явно не отличающихся отменной звукоизоляцией.       Точёные изгибы. Волосы — языки танцующего пламени. Кожа бледная и гладкая, словно восхитительный мрамор, удивительно горячая — живая. Мелкая дрожь гуляет по гибкому телу. Небольшое родимое пятно украшает правую ключицу, теряясь в множестве тёмных следов, нарочно ярких и заметных, оставленных, конечно же, Нираги.       На дне кристально чистых гиацинтов весело плещется робкая нежность — не скрытая от безмерно раздражающих косых взглядов, самая, что ни на есть явная, завораживающе искренняя, невозможно восхитительная. Живые яркие глаза несомненно достойны особого внимания, оторваться от них не представляется возможным — нет ни сил, ни желания, по правде говоря. Аккуратные черты лица, невольный излом бровей и растерзанные пухлые губы, часто смачиваемые беглым острым языком.       Чишия Шунтаро — умилительные светлые веснушки, мягкой россыпью поселившиеся на худом лице и плечах — величественных и острых. Редкие родинки на руках и груди одарены мириадами укусов, поцелуев и трепетных, осторожных прикосновений.       Подлинное произведение искусства, от которого никак не отвести взгляда. Настолько завораживающее неоднозначностью зрелище — так греховно и нежно, что поверить сложно; кажется, собственное подсознание банально насмехается, подкидывая мужчине столь сладкие галлюцинации, но ленивые возмущения так и не срываются с уст, насильно подавленные бьющими через край остатками пока ещё испытываемых эмоций.       Дражайшее чёрному безмолвному сердцу сокровище, украдкой припрятанное где-то за грудиной, толстой затупившейся иглой царапающее восприимчивые органы.       Нираги не особо тактильный человек. Но качающий кровь орган отзывается глухими ударами на нередкие касания, отпечатанные на светлой коже; эстетично прекрасные пальцы, трогательно перебирающие отросшие пряди; сухие, но удивительно мягкие и приятные губы, бесстыдно крадущие мимолётные и сладкие поцелуи, когда ни одна живая душа не смотрит.       В уютной квартире, незаметно в полупустой ординаторской, когда Сугуру приспичит нагло заявиться в больницу, лишь бы помаячить перед глазами и несомненно отвлечь от муторной работы, раздаётся звонкий заливистый смех, и лениво сжатый кулак шутливо ударяется об острое плечо. Мужчина каждый раз бесстыдно любуется развеселившимся юношей с особым обожанием и трепетом — сокровенные эмоции, которых достойны лишь единицы. Смотрит и тепло улыбается сам, согреваясь его присутствием больше, чем украденным у какого-нибудь робкого интерна кофе — ярко-красная кружка, от которой вяло поднимается благоухающий пар, крепко обхвачена сухими ладонями. На самом дне ясных глаз по-ребячески веселятся чертята, забирая в плен столь искренней радостью и небывалой нежностью, мелькающими в хитром взгляде.       Парад теней шествует по гладким стенам, за окнами раздаются высокие и пискливые женские вопли, сопровождающиеся искусными ругательствами — кажется, неподалёку случилась крупная авария; неудивительно, в новогоднюю ночь и не такое бывает — но Нираги нет до этого никакого дела, по крайней мере, не сейчас, ещё успеется.       В данный момент мужчину волнует только Чишия, медленно и усердно объезжающий его — несколько дезориентированного, но едва ли желающего высказать какие-либо недовольства. Языки светлого пламени, те, что чуть укорочены и находятся у лица, спадают на глаза, мешая с восхищением разглядывать любимые черты. Хоть Сугуру периодически заправляет шёлковые волосы за аккуратные небольшие уши, юноша нарочно трясёт головой, игриво укрываясь за длинными прядями. В чистых андалузитах, ничуть не стыдливо, даже упрямо не разрывающих ещё в самом начале установленный зрительный контакт — в моменты, когда те не закатаны от чрезмерно приятных ощущений, конечно же — наряду с явным удовольствием мелькает что-то высокое. Что-то — едва ли приемлемое для понимания таких людей, как Нираги Сугуру и Чишия Шунтаро. Кажется, это называется любовью, но черт его, конечно, знает, что это на самом то деле.       Бледный послеоперационный отпечаток неровной полосой пересекает тонкую шею: пересадка кожи до сих пор иногда снится в страшных снах, но едва ли это имеет смысл, когда прежнее обличие дерзко глядит из каждого зеркала. С худых запястий больше не свисают длинные лоскуты белоснежного бинта, являя тёмному взору покрытую светлыми и не очень шрамами кожу — мертвенно-белую и вечно холодную. Каждый след нелегкого прошлого обласкан сухими губами и проворными голыми пальцами — в больнице перчатки Шунтаро не снимает принципиально, но с ним всегда только кожа к коже. Всегда интимно и откровенно. Иного — более жесткого, даже брезгливого обращения брюнет не страшится, хоть и не понимает, почему такой восхитительный юноша с особым усердием растрачивает на него всю свою имеющуюся нежность — на обычного отброса общества, однажды безжалостно ненавидящего его; на того, кто безвозмездно издевался над ним долгое время, эгоистично получая от подобного мерзкое удовольствие — не так важно, что издёвки не оставались без ответа; на агрессивного и грубого хама, изо рта которого помои лились чаще, чем нечто нежное и ласковое.       Время, насильно проведённое в Пограничье, всё же накладывает некий отпечаток на дальнейшее существование. Неожиданная пара отчётливо помнит жуткое заключение в необъяснимой стране — полтора месяца как их выпустили из больницы, а Нираги до сих пор дёргается, стоит кому-то смутно знакомому встретиться на пути. Мерзкие картины нещадно изуродованных тел с задворок весьма стойкого подсознания ещё невольно всплывают в памяти Чишии — первое время парень всерьёз опасался, что не сможет работать врачом дальше, но удивительно быстро свыкся.       Отвратительная трель дверного звонка режет чувствительный слух. Шунтаро легко морщится, тут же срываясь на громкий высокий стон, стоит мужчине под ним резко вскинуть бёдра, припадая сухими губами к часто бьющейся на шее вене.       — Какого хера? — явное недовольство в хриплом сорванном голосе веселит Нираги. Он ловко опрокидывает юношу на постель, подминая под себя, как хотел сделать уже давно, и мягко касается губами тонкой лодыжки, идеально уместившейся на сильном плече.       — Забей.       — Нет, сейчас же побегу открывать.       — Мне отпустить тебя?       — Рискни.       Чишия зарывается пальцами в тёмные, чуть жестковатые волосы, некоторое время просто перебирая пряди, и резко притягивает к себе чужое лицо, едва ли не вгрызаясь по-животному в истерзанные губы.       Шумные салюты украшают ясное ночное небо, разноцветными огнями мелькая в раскосых глазах, искрящих неподдельным удовольствием и нежностью — и Сугуру соврёт, если скажет, что это не самое прекрасное и завораживающее зрелище, когда-либо открывающееся перед ним. Смущённые соседи бессмысленно пытаются достучаться до затонувшей друг в друге пары, а мужчина, бережно прячущий в своих объятиях хрупкого на вид юношу, способного унизить любого одним только взглядом, жалеет, что не может прострелить придуркам головы. Даже если бы у него было оружие, оторваться от Чишии прямо сейчас кажется самой глупой идеей из всех возможных.       — С Новым Годом, получается.       — Боже, Нираги, просто заткнись и трахни меня наконец.