Пламя и солнце.

На левантийском побережье огню было жарко. Он плевался едким дымом в глаза, с остервенением поедая скудные запасы древесины. Кто-то мог бы посмеяться над ним, какому пламени страшна жара? Но не всякое пламя терпит конкуренцию. Этот огонь был жаден до славы. Солнце, затмевавшее его днем спокойным величием и непреодолимой жестокостью, от которой можно было разве что прятаться в прохладных и темных каменных нишах домов, оставляло ему лишь ночь — то душную, то пропитанную свежим средиземноморским ветром, но всегда липкую от табака, благовоний, фиников и инжира. Огонь же любил сухой морозный воздух. Он упал ядовитой патокой в сложенные лодочкой ладони, так, что казалось, удар прошел под толстым льдом Балтийского моря, словно сам мировой Змей почуял отцовскую руку, снова вмешивающуюся в отлаженную людскую жизнь. К добру или к худу? Для каждого по-разному. Французы бы склонились к последнему после того, как огонь с азартом накинулся на портовые постройки, лодки и корабли, стоявшие на якоре в Тулоне. Для пламени не было разницы между фрегатом и отсыревшим и заросшим днищем плавучих тюрем. Огонь все же любил липкий воздух, липкий от запаха горящей плоти. Сиднея тогда это не пугало, даже немного веселило — свет в его руках довольствовался древесиной и нерасторопными жертвами войны. Он не требовал проявления излишней жестокости, даже, будто извиняясь, ластился к хозяину, оставляя на лице и одежде толстый слой копоти. К тому же, Смит умеет рисковать. Он любит это почти так же, как славу и россыпь комплиментов из щедрых уст обывателей — коллеги, напротив, на них обычно скупы. Вокруг смешиваются золотые и красные всполохи, подгоняют кровь к загорелым щекам и дают ощущение абсолютной свободы. Сидней умеет рисковать, но не умеет сдерживаться. В адмиралтействе огонь давится как от нехватки воздуха, и Смит невольно оттягивает край шейного платка, сжимая другую руку в кулак за спиной. Он развлекает себя коптением портьеры и прыскает в руку, чтобы смех не разлетелся по коридору. Подкоптить задницу Нельсону было бы забавнее, но им с огнем остаются только французы. Однако даже война отступила перед солнцем и покорилась его распорядку. Насколько Смит и Джаззар-паша смогли узнать от беженцев из Яффы, во французских рядах от жары, антисанитарии и нехватки провизии разразилась чума. Неугомонный генерал наверняка не примет такое поражение и двинется дальше, на Акру. Город надо было готовить к обороне. Нельзя допустить захвата такого важного стратегического пункта. Огонь нетерпеливо лизал руки до болезненно зудящей красноты, отражающей безумный голод, не перестававший мучить пламя. Голод был привычен, но потемневшая сердцевина огня отчего-то тревожила. Однажды огонь уже злился и темнел как лицо Смита, наблюдавшего за парижской жизнью из Тампля. Вернее сказать, смертью. Людей отвозили к гильотине. Другие люди приходили посмотреть. Хотя не столь много как в первые дни, по крайней мере, так думалось Смиту. Он, конечно, храбрился в своей привычной манере, особенно когда Джону было хуже, чем ему — мичмана, судя по виду, периодически будто валяли по всему тюремному двору. Сложнее всего было избежать падения в отчаяние, не получив ответ от Бонапарта. Он даже не принял несчастного надзирателя, который был так любезен передать письмо англичанина. Можно было списать отказ французского министра по морским делам на то, что он был всего-то «гражданин министр», но такое отношение со стороны боевого генерала говорило о том, что так или иначе, а французы задались целью, если не казнить англичанина за поджег, то точно сгноить его в тюрьме. Бонапарт был так же недоступен как непроницаемый для горячих рук камень. Чтобы выплеснуть внезапно накатившее раздражение и желчь, Сидней ковырял ставни, выдумывая новое письмо и уже будучи уверенным, что адресат прочтет это. Обязательно прочтет. Когда окажется на его месте. Смит обожал вносить хаос в чужие планы. Стоило сбежать хотя бы, чтобы стереть уверенность с бонапартовского лица. Сидней не знал в деталях, как выглядит генерал — они не встречались лично, — но ему думалось, что губы у того наверняка вытянутся в напряженную линию. Надо признать, что колесо Фортуны склонно совершать очень причудливые обороты. Я не завидую Вашему счастью, потому что я сам счастлив гораздо больше быть в самом низу колеса, ведь как только эта капризная леди совершит новый переворот, я восстану по той же причине, по которой Вы падете. Спите спокойно, генерал. Я не стану убеждать Вас, что Вы окажетесь на моем месте — чтобы прочитать эти строки, Вы и так должны будете находиться здесь. Более спокойно, но с ехидной улыбкой Смит писал Бонапарту во время нынешней кампании. Он сделал это, конечно же, чтобы подорвать моральный дух противника. Вовсе не по той причине, что ему хотелось ткнуть генерала, что именно он, жалкий узник Тампля, сейчас обставит его в османских колониях. Чтобы и думать не смел про какого-нибудь Нельсона больше, чем про коммодора Смита. У Нельсона уже есть леди Гамильтон, чтобы думать и писать письма. Сиднею такие длительные связи с чужими женами были неинтересны, да и разве ненависть не отдает таким же жаром, что и любовь? Пламя приятно покалывало пальцы. Англичанин почти расхохотался, узнав, как Бонапарт наврал всем, что спятивший моряк вызвал его на дуэль. Сиднею отчего-то казалось, что Наполеон не краснел во время вспышек гнева. Он вряд ли был бледен, даже не из-за затянувшегося восточного похода, а из-за корсиканской крови. Прямые брови слетались к переносице и между ними залегала морщинка, а глаза, по словам некоторых, у Наполеона были серо-голубые, становились цвета холодного бушующего моря. Волосы у него были темные, возможно, как у самого Сиднея, а, возможно, чуть светлее. Интересно, как играли бы в них отблески пожара — золотистым или рыжим? Они могли быть тонкими или плотными, но Сидней для себя заключил, что скорее всего в них не очень приятно зарываться пальцами. Хотя, если дергать кого-то с намерением причинить боль, такое вряд ли замечается. Со своего корабля, вставшего на якорь в заливе у Акры, Сидней видел в подзорную трубу французский авангард, спустившийся к Хайфе. Он видел и на несколько часов открывшуюся из тумана горную гряду Кармель. Интересно, мог ли Бонапарт с нее осматривать так же местность, захваченную приморскую деревню и крепость, осаждавшуюся еще во времена крестовых походов? Сидней подумал, что это было бы полезно, а такие как Наполеон всегда используют предоставляемые природой или людьми возможности. Смит погладил грот-мачту «Тигра» и довольно зажмурился. Бывшее французское судно, линейный семидесяти четырех пушечник. Сидней считал, что корабль красив и опасен — весь под стать капитану. Если бы у подзорных труб был более дальний обзор, он бы узнал, что Бонапарт осматривал гавань и два британских фрегата с несколькими небольшими лодочками между ними прямиком с гряды. Эту маленькую «флотилию» он, конечно, не оценил, решив, что такая угроза, учитывая количественное превосходство французов несерьезна. Впрочем, Наполеон не знал, кто командовал кораблями. Вылазка к Хайфе в попытке отрезать парусные баржи с припасами провалилась — портовые здания были заняты французскими частями, лодки с британских кораблей немедленно начали обстреливать. В плен были захвачены двадцать два человека. Сидней окончательно убедился, что без осады им не обойтись. Он не чувствовал досады. Быть может, огню полезно ограничиться в желаниях на какое-то время — Смит не знал, насколько распространяется божественная милость и божественное терпение, но жадность, просыпавшаяся в огне при мыслях о возможности достать одного конкретного француза, мешала. Сидней бы никогда не признался, но и пугала тоже. Пугала, потому что и для него самого идея поймать и оставить на загоревшей коже красные следы от ладоней казалась все более и более заманчивой. Он не мог понять, отражает ли огонь его желания или пагубно влияет на владельца. Его огненной буре хотелось проглотить солнце или хотя бы вспыхнуть вместе. В конце концов, погасить звезду нельзя, можно лишь дождаться, пока она истратит силы. Сиднею были интересны границы наполеоновского запала в равной степени с мерой терпения голодного пламени. Он решил, что постарается приложить все усилия, чтобы стать свидетелем этого заката, как стал свидетелем рассвета Тулона. В Тулон он даже добавил свои жаркие краски. Может быть, впишет что-то и в падение. Британский флот все же пошатнул французские планы, успев захватить хотя бы припозднившуюся баржу с вспомогательной артиллерией. Лишние пушки им очень нужны. Здесь было и несколько пленных, плюс Смит позволил себе спасти двух французов от ярости мамлюков. Джаззар-паша и его люди не отличались милосердием и терпением к завоевателям. Сидней мог бы добавить «в типичной восточной манере», но он прекрасно знал теперь, что жестокость одинакова в любом исполнении — об этом говорило количество бежавших из Яффы, ведь тех, кого расстреляли, было гораздо больше. Коммодор послал своего секретаря под флагом прекращения огня в ставку французов, чтобы предложить обмен. Ему на секунду стало обидно, что он не может поучаствовать лично — очень хотелось увидеть Бонапарта и узнать, действительно ли глаза его темнеют как во время штормов, что Сидней видел у побережья Северной Америки. Впрочем, кто-то из пленных офицеров на докладе наверняка расскажет, что видел и кто виноват в этой небольшой неудаче. Сидней не знал наверняка, но отчего-то чувствовал, что Наполеона это заденет. Огонь довольно разливался по ладоням. Солнце его наконец заметило и зашлось тучами. Наполеон — и солнце, и война, и признание, и все, чем так хочется обладать. И Смит еще свое получит, в этом он уже не сомневался. Это ли та дуэль, что вы хотели со мной, генерал?