Презрение

      Брук мягко и смущённо улыбается ему; тёплые блики глаз двумя мазками чистого света ослепляют из-под надбровных дуг. У Джона пальцы заходятся мелкой чесоткой от желания пощупать её надбровные дуги, очертить скулы, проследить линию нижней челюсти — потрогать всё её лицо.       Он сдерживает себя ровно до второго их поцелуя.       Брук целует его первой — она придвигается близко настолько, что он может откусить ей язык; не потому ли она не суёт ему его в рот?; — волнообразными-влажными движениями берёт его в плен. Джон весь замирает — его мышцы сводит единой судорогой, и под её робкими-развязными, именно такими, какими трогает хорошая девочка на первой подростковой вечеринке, движениями, он лишь сильнее каменеет.       Брук целует его, не обхватывает руками щёки; слишком стесняется; кончиками пальцев едва касается скул, и у него кожа горит от того, как естественно её прикосновения ложатся на его лицо, после она чуть отодвигается и в глазах её пляшут кометы — хоть Джон и знает, что это всего лишь отражения огоньков хэллоуинских свечей. Брук почти не напугана, Джон почти не бьётся в эйфории…       Брук запоздало выдыхает, прежде чем резко отстраниться сантиметров на тридцать: она смотрит в пол широко-распахнутыми глазами и тяжело дышит.       — Извини, я… — она запинается, но он отмирает раньше падения неизбежного айсберга неловкости, готового рухнуть меж ним непреодолимым препятствием.       — Брук. — она вновь смотрит на него глазами-кометами, вцепляется пальцами в ткань кофты у кромки джинс, и это неожиданно придаёт ему сил. — Прежде чем ты захочешь извиниться, я хочу поцеловать тебя взаимно.       Брук молчит несколько мгновений, пытливо разглядывая его лицо, что наталкивает Джона на вполне закономерную мысль.       — Ты знаешь кто я? — почти не говоря, зато отчётливо шевеля губами, спрашивает он напрямик.       Брук оттаивает мягкой улыбкой, знающей улыбкой.       — Джон. — она смотрит на него с лёгким укором, вроде "я же не слепая". — Тебе нельзя давать спички и котят.       Джон молчит, но в его глазах так и читается "Ты в курсе".       Он оглядывает её наряд — обычное не слишком вызывающее, но вполне приятное; красное-красное; платье для вечеринок, прежде чем заметить необычную деталь — венок из сухих ветвей орешника на её голове.       С одним единственным иссиня-лазурным пером.       — Я хотела нарядиться сиалией, но всё равно никто бы не понял… — заметив его пристальное внимание, отзывается она с лёгкой грустью.       Джон в удивлении приподнимает брови.       — Ты так хочешь приносить счастье?       — Ну, мне кажется все этого хотят, — Брук пожимает плечами, и добавляет, когда они выходят в пустой коридор в северной части школы, подальше от зала с пьющими и веселящимися тинейджерами. — Тебе... не холодно?       Джон отстранённо думает, что череп Брук обещает стать самым уникальным шедевром в коллекции его сокровищ. Точно лучше чем череп кошки или птицы. Холод? Немного зябко, но не более того. Джон всё равно передёргивает плечами, будто силясь загнать неприятное чувство предвкушения, — ленивый едва очнувшийся зверь, — иди обратно.       Теплота? Хочу ли я теплоты? Я убить тебя хочу. И поверь: я весьма искушён.       Брук улыбается ему, а потом, видимо распалённая недавним пуншем с насыщенным ягодным вкусом; Джон ощущает фантом их поцелуя; наклоняется порывисто к его уху и храбро шепчет что-то.       Джон распахивает глаза шире, не верит, но потом смотрит в её глаза — чёрные колодцы, поглощающие его, зажигающие ответное пламя, незнакомую страсть и... тоску. Джон значительно взрослее ментально своих сверстников — по многим причинам: из-за правил, из-за нежелания быть плохим, из-за желания быть полезным; чёрт, а ведь Брук похоже права насчёт эгоистичного "хочу приносить счастье" и "причинять добро"; из-за того, что он отчётливо понимает где можно, а где нельзя. Он знает, что как хороший правильный парень должен остановить Брук сейчас, пока они не пересекли грань, за которой ей станет стыдно и некомфортно: первая отличная причина — он потенциальный психопат, и не должен тянуться к девушкам, ибо они всегда слабее, всегда желаннее как жертвы; глупый механизм, зацикленный на танце вожделения и смерти, вторая замечательная причина — такое нужно делать не сразу, а спустя время, когда вы доверитесь друг другу. И вот доверия между ними не будет никогда — это уж точно.       Джон всё это понимает, он знает своё умение строить логические цепочки, его разум пытается привести с десяток заново-выстроенных схем, где девушка добавляется к другу как буфер — как очередной спасательный круг; Джон хочет плавать лучше, но он не сможет, так что держись за то, что тебе предлагают, пацан, и не вздумай кусать руку помощи...       Тело Джона считает иначе, пусть отчасти и соглашается с разумом: шаловливые гормоны вызывают закономерную реакцию на поцелуй в шею; у него всегда была такая чувствительная кожа на шее? интересно каково было бы вспороть её ножом и языком... Брук лижет языком только что укушенное место, и у Джона всё плывёт перед глазами — то ли от её усмешки, то ли от ягодного пунша... "Больше никогда не пей, Джон" — на кромке сознания, пенящегося через край эйфорией.       У Джона сердце стучит всё быстрее, кровь приливает к губами к низу живота, и когда тёплые пальцы Брук окунаются в напрягшийся раскалённый живот и ныряют ниже в расстёгнутые штаны, стекая на его пах, лавовой мучительной лаской, Джон впервые стонет от удовольствия, а не от боли, и едва ли не до судороги выгибается в позвоночнике ей навстречу...       Брук падает на колени перед ним. Джон распахнув глаза наблюдает за нею. Сдерживать себя становится мучительно.       Превозмогая себя, Джон тянется к ней, пальцами обхватив её челюсть, подсказывает чего хочет. Брук охотно отвечает, поднимается, и пока они целуются глубоко, уже с переплетающимися языками, и нежная рука скользит по стоящей плоти, Джон зажмурившись отчаянно, ощущает как несколько капель мочи падают к ногам.

***

      Две недели спустя они уже сходили на одно полноценное свидание и даже несколько раз зависали в доме у Брук. Три её немногочисленные подружки узнают от Брук о нём, и вопреки ожиданиям Джона начинают шептать совсем не то, что следовало.       Это звучит так романтично. Монстр полюбил красавицу.       Джон судорожно сжимает пальцы в кулак, ощущая, как собственные ногти впиваются в сенсорные окончания.       Резкая вспышка боли окутывает его. Он смотрит на Брук: та выжидающе глядит в ответ, не торопит его и почти неосязаемо невербально поддерживает. Они оба учатся сосуществовать в новом статусе, вместе придумывают новые правила, прощупывают границу, через которую им лучше не переступать.       Джон не признаётся ни себе, ни ей — но ему нравится это больше, чем он мог бы себе представить.       Во время шестой их встречи они сидят в гостиной перед разожжённым камином: Брук в длинной ночнушке, сонливо кутается в плед, Джон любуется танцующим пламенем. Они смотрели фильм на диване в ноутбуке, после он читал ей стихи; не свои, конечно же, нет; а после они просто решили уютно помолчать. До тех пор пока Джон не видит Его на полке. Он подходит к камину и с благоговением берёт в руки череп, оглаживая материал поразительно похожий на кости.       — О, ты нашёл мой череп, — с дивана смеётся Брук, с интересом наблюдая за ним, и в глазах её пляшут жёлтые огни камина и его тёмный силуэт меж ними; глупая иллюзия того, что он горит в её глазах.       — Он твой? — тупо спрашивает Джон; пересохшее горло, оскорблённое столь грубым мотивом как разговор для своего использования, неприятно саднит.       — Да, мой, — также с усмешкой подтверждает Брук, однако после выпрямляется на софе.       Одна из её полных округлых грудей чуть выскальзывает из-под тонкой шёлковой маечки: светло-коричневый сосочек, затвердевший и острый, дразнит Джона буквально на периферии зрения.       — Хочешь назвать его черепом Брук? — вопрос с её языка слетает легко и невесомо как пушинка, но бьёт в лоб потяжелее запущенной наковальни; она прищуривается.       Джон тут резко обрывает не успевшую сформироваться мысль у них обоих:       — Нет. — он поднимает череп повыше ощущая себя принцем. — Пусть будет Уильям.       — Уильям? — Брук забавно чуть приподнимает брови, мол "Шекспир?".       — Точно. — отвечает Джон, подразумевая: "Блейк".       Дрожащий свет камина выращивает-вытягивает его тень высокой, ровно настолько чтобы ветвистые оленьи рога, которые весят на стене в гостиной её дома никто не знает сколько лет, казались продолжением его головы — его короной. Джон поворачивается к ней, похожий одновременно на вендиго из старых жутких сказаний и на короля Лира — великого, но несчастного.       — Я хочу трахнуть тебя. — просто говорит Джон; лучше сказать сразу, чтобы Брук отказалась.       Брук смотрит спокойно, чуть озадаченно, и Джон решает пояснить.       — Прямо сейчас. — у него пересыхает во рту, от фантазий под воспалёнными веками; только не думай о смерти, пацан, уступи вторым ингредиентом нежность к вожделению. — Здесь на ковре, в коленно-локтевой. И хочу держать твои запястья и сжимать… — никакого постмортем, только немного контроля над чужой жизнью, ведь это так волнительно, когда в твоих руках бьётся чужая жизнь? — ... твоё горло. Немного. — Джон моргает, чтобы не напугать; он и так похоже перестарался. — И до этого пососать твою грудь.       Лети от меня прочь, маленькая сиалия, лети пока ещё можешь...       — Хорошо. — неожиданно соглашается Брук, а после улыбается. — Знаешь, твоё признание звучит почти как часть плохого порно. — она коротко смеётся, чтобы разбавить витающее осязаемое напряжение, и в комнате будто становится светлее. — Но мне нравится.       Джон кивает, они целуются, он заваливает женское тело на ковёр: Брук не худышка, но где надо у неё всё пышно, а где надо — тонко и приятно чувствовать нежную кожу руками. Она податливо и покорно гнётся в его руках — сжимай, не хочу. Джон хочет: он кусает её соски, трётся об неё возбуждённым членом, слушает как она тихо вздыхает под ним, наконец, ставит её в коленно-локтевую...       Он двигается и двигается, быстрее-быстрее, где-то звенит и грохочет карусель; а, нет, это просто мир смазывается мокрым и красным, потолок весь в разводах багровой ретуши, что течёт алым водопадом вспыхивая на стенах; они горят или горит он один?; и ещё он чувствует пульсацию на кончиках пальцев и искры на излёте тяжёлых век...       — Джон.       Он приходит в себя от звука собственного имени.       — Джон, — Брук мягко касается его локтей, после обхватывает запястья и ласково поглаживает выпирающие костяшки на них; взгляд у неё почти спокойный, почти не встревоженный. — Ты помнишь правило о сорока секундах?       Джон кивает: он помнит, что может держать своими пальцами её горло только сорок секунд. Не больше. Потом — он должен отпустить.       Отпустить сложно, потому что пальцы едва ли не приплавились к чужой коже, но волевым усилием ему это удаётся.       Потом они одеваются, пьют заваренный Брук кофе и привалившись плечами друг к другу устало разваливаются у камина.       — Цитирование Уильяма Блейка в крови у всех серийных убийц? — внезапно спрашивает его Брук.       — Только у тех, кто рождён после Блейка. — задумчиво резюмирует Джон. — А вообще мы никогда не узнаем об этом.       — Огонь успокаивает тебя? — тут же интересуется она вновь.       — Завораживает. — честно признаётся Джон. — Я боюсь его, как боится дикий зверь, но я также готов к смерти от чего-то... столь прекрасного.       Через некоторое время Брук забирает их пустые чашки, чмокает его коротко в щёку, и уходит на кухню и в ванну.       Когда Брук возвращается, Джон не знает, как сказать ей о том особенном, что он хотел бы сказать, поэтому перестаёт истязать уже чуть помятую ленточку и протягивает ей коробочку.       — У меня подарок для тебя.       Брук одаривает его мягкой улыбкой, похожей на солнечный лучик в промозглый январский день, смотрит чуть удивлённо, но под его подтверждающий кивок забирает и открывает подарок.       На бархатистой ткани лежат поблёскивающие чёрные черепашки — немного забавные и нелепые, но в чём-то по-своему очаровательные.       — Я примерю, — Брук с усмешкой, под его пристальным взглядом снимает свои серёжки с горным хрусталём и надевает черепашек.       — Мне идёт? — чуть кокетливо спрашивает она. На её шее один единственный след его укуса. И больше ничего.       Джон переводит взгляд на серёжки, и постаравшись улыбнуться, кивает.       — Да. Идёт. Кажется его спасательный круг действительно надёжен, и океанской бездны можно не бояться. По крайне мере пока.