Каждые девочка и мальчик

      В первый год всё кругом ново.       Каково же удивление Джека, когда он обнаруживает, что может превращать лёд в тонкие осколки, свисающие с крыш. Он не ожидает, что, словно по волшебству, семена, посаженные горожанами в землю, дадут какие-то растущие штучки, побеги и усики, что день ото дня выползают наружу. Он не может представить себе вкус пирога, горячего и насыщенного и с начинкой из ежевики, пока не украдёт с подоконника один.       Всё это и бесчисленное множество другого — бесчисленное множество крошечных удовольствий — он узнаёт впервые. Но это не всё, что он узнаёт.       Он узнаёт, каково это, когда его сердце разбивается, когда каждая просьба, чтобы кто-то на него посмотрел, остаётся без ответа. Он познаёт боль каждой мольбы — о том, чтобы его увидели, пожалуйста, просто увидьте его — и разочарование от знания того, что ей никто не внемлет. Он осознаёт, крича, пока его голос не пропадает, пока лицо не становится скользким от замёрзших слёз, пока горло не саднит, а глаза не горят, и он всю ночь клянёт луну. Он понимает глухое желание, когда мать кладёт руку на плечо дочери или когда младенца заключают в объятия.       Мир, который приходит увидеть Джек, полон удивительных вещей. И если где-то глубоко и задевает мысль о том, что ему не дозволено познать их все, он преодолевает её, говоря себе, что того, что у него есть, достаточно — более чем достаточно.       Времена года сменяют друг друга: от льда к цветам, от сочной травы к алым листьям. Каждый день природа раскрывает очередной секрет. Теперь Джек узнаёт, что снегу можно придать форму человека. Что оранжевые цветы у озера сладки и душисты. Что в долгие дни, когда солнце палит жарко и нещадно, он слабее, усталее, менее бдителен. Что жатва приносит хорошую еду — щедрый дар, что впервые позволяет ему украсть достаточно, чтобы наестся досыта.       Когда вновь выпадают снега, это тоже становится сюрпризом.       Возвращение зимы, смена времён года — это вещи, которые он не воспринимает как должное. Он упивается прохладной погодой, возвращением своей энергии, большими белыми сугробами. Он босиком катается по пруду и соблазняет детей поиграть, когда вместо этого им следует работать. Он узнаёт, что семена, посаженные зимой, не плодоносят, не дают ни кукурузы, ни тыквы, ни гороха. Изобилие — это для тёплых времён, и Джек часто обходится без него, как обходятся и селяне.       Жители деревни начинают собирать в лесу зелень, и это так же загадочно, как и всё остальное. Они выбирают ветки, которые сохранили свой цвет, несмотря на мороз: лапки сосен и остролисты, веточки омелы для оконных стёкол. Они срубают с деревьев ветки, складывают их в замысловатые круги и свежими и ароматным вешают на свои двери.       Его любопытство берёт над ним верх; он задерживается у окон, чтобы заглянуть внутрь и посмотреть, что люди собираются делать. Он наблюдает, как лентами связывают в пучки омелу, следит, как развешивают гирлянды из ягод, отмечает, как дети кладут носки к изножью своих кроватей.       Он желает спросить, для чего всё это. Он дивится вслух песням, которых никогда раньше не слышал, и зажжённым в очаге свечам. Он надеется, как надеется всегда, что кто-нибудь услышит, что что-то изменится, что придёт ответ.       В этом он, как и всегда, разочаровывается — и, как и всегда, максимально использует то, что имеет.       Джек подчерпывает обрывки информации из разговоров, доносящихся из открытых окон, и подслушивает, когда жители деревни спешат домой, дабы укрыться от холода. Святой Николай идёт, говорят дети. Святой Николай добр, великодушен и зорок. Святой Николай хранит два списка имён, и каждое имя во всём мире написано на них.       Воображение Джека захватывает идея: его имя тоже может быть где-то там среди других.       Сперва он едва ли осмеливается подумать об этом. Едва ли осмеливается надеяться. Это кажется слишком простым решением после бесконечных дней и ночей этого бесконечного первого года. Но дети непреклонны в своей вере, так уверены в своём убеждении, а вера — такая сильная штука.       Она вплетается в его мысли, как ползучий плющ, и там пускает корни.       Джек достаточно часто седлал ветер, чтобы знать, что за пределами этой деревни есть дети. Он слышал разговоры о краях, расположенных далеко за берегами, хотя сам ещё не отваживался летать достаточно долго, чтобы их увидеть. Если этот Святой Николай может находить места столь удалённые, — может посетить их все за одну ночь — может бдить за жизнью и деяниями стольких людей, в стольких местах, одновременно — так ли уж трудно представить, что он сможет заметить ещё одного мальчика на улицах крошечного заснеженного городка?       Ведь Святой Николай, как говорят люди, наблюдает за каждыми девочкой и мальчиком. И кто лучше увидит Джека, чем человек, что видит всё?       Идея не покидает его. Она распускается внутри, как цветок на солнце, растёт кропотливо и не спеша, день за днём. Джек влюбляется в неё, у него кружится от неё голова. Он теряет от предвкушения сон.       Ранним утром двадцать третьего декабря Джек сидит на верхушках голых деревьев, покрытых инеем, и ему приходит в голову, что он не готов. Ведь жители деревни приготовились, развесили украшения, чтобы поприветствовать Святого Николая в своих домах, а Джек совсем ничего не сделал. У него будет гость — первый в жизни раз — а он не готов.       Мальчик не ждёт рассвета. Он обнаруживает, что не в силах усидеть на месте — не может заглушить предательский шёпот в своём сознании, нелогично настаивающий на том, что Святой Николай обидится и откажется прийти. Возможно, всё нужно делать определённым образом. Возможно, мужчина любит эти вещи — эту зимнюю зелень, ленточки, свечи.       Джек начинает в темноте, до восхода солнца. Он собирает остролист и ветки сосен. Он поёт песни, строки которых знает только наполовину, насвистывая там, где слова ускользают от него. Он связывает омелу длинными полосками древесной коры и жалеет, что под рукой нет лент, ибо украшения, что делают селяне, выглядят живее от одного только всплеска цвета.       У мальчика нет гирлянд, у него нет бантов, у него нет свечей. У него нет кровати, у изножья которой он мог бы оставить носок.       Но того, что у него есть, у него в избытке. И его льда, клянётся он, с лихвой хватит для всего остального.       Ленты, которые он создаёт из инея, нежные, неземные и бесконечно хрупкие. Это требует времени и самоотверженности, и он разбивает три в своих усилиях, но в конце концов у него выходит полдюжины, целых и прекрасных, столь же поразительных как и настоящие. Он развешивает сделанные гирлянды на сосульки — разрезает тонкие полоски гибкой коры, чтобы развесить между деревьями, а затем украшает их мерцающим хрусталём, и когда Джек заканчивает, те сверкают на полуденном солнце.       Ему не достаёт свечей. Цель — это пламя, а Джек не может создать что-то, что будет гореть, — и даже в этом случае он не смог бы его зажечь — потому что его прикосновение слишком холодное, а все доступные ему дрова — свежие и зелёные, и слишком влажные, чтобы разжечь огонь. В конце концов, он лепит свечи из снега и вставляет в них веточки, имитирующие незажжённый фитиль. Это не всё, что он желал сделать, но день клонится к концу, а Джек ещё не закончил.       Он скручивает ветви ели и остролист в два больших венка: один вешает на дерево, на котором собирается провести ночь, а другой — на самую высокую ветку, способную выдержать сей вес. Это будет первое, что увидит Святой Николай, когда прибудет. Это покажет мужчине, что ему здесь рады — что его здесь ждут.       В последних лучах дневного света Джек осматривает свою работу: мерцающую и нежную, изящную и прекрасную. Она, думает мальчик, также хороша, как и любой из деревенских домов, и при осознании этого его охватывает прилив гордости. Широкая улыбка на его лице выражает безоговорочное счастье; Джек громко смеётся, и звук ясно отдаётся в тишине накрытой сумерками поляны.       Осталось совсем немного. Святой Николай скоро будет здесь, и сердце Джека колотится в груди при одной только мысли об этом, при обещании, что кто-то, прежде чем закончится эта ночь, придёт сюда ради него и только ради него. Однако остаётся ещё одна вещь, которую Джеку предстоит сделать — одно последнее путешествие, которое он должен совершить, прежде чем полностью закончит приготовления.       Джек уходит с пруда, прежде чем взлететь; он не намерен сталкивать украшения, столь недавно доведённые до совершенства, не может допустить, чтобы потревожить их и потом чинить. Вместо этого он бежит, со стремительным шагом и лёгким сердцем, пока не достигает места, где деревья уберегут его ледяные творения. Затем он вскидывает одну руку в воздух, поднимая посох, и с прыжком отрывается от земли. Ветер подхватывает его, кувыркает и уносит прочь.       Солнце почти зашло, когда он приближается к крошечному скоплению домов, и в окнах ярко мерцает пламя зажжённых каминов. Улицы пусты, но внутри слышны разговоры, царит тепло, обыденная любовь и смех. Пожимаются руки, волосы взъерошиваются; маленькие дети жмутся к бокам своих родителей. На столах из грубо оттёсанного дерева подаётся ужин — его немного, но в это время года никогда не бывает много — но взгляд Джека, несмотря ни на что, прикован к этому зрелищу, потому как даже такая малость — больше, чем у него есть. Эти простые радости, эти маленькие роскоши, воспринимаемые как нечто само собой разумеющееся, заражают его болезненной тоской.       Но сегодня вечером они не парализуют его, молчаливого и одинокого. Не заставляют медлить, как он делает столь часто. Сегодня вечером даже заманчивая перспектива того, чего у него нет — света и общения, и семьи, любви — может быть отброшена в пользу того, что скоро грядёт.       Сегодня вечером придёт Святой Николай. Кто-то будет здесь ради него, и в этом вся разница.       Уверенность подобна одеялу, за которое в поисках утешения цепляется маленький ребёнок, и Джек крепко прижимает это одеяло к себе, лелея нежный огонёк восторга. Святой Николай уже совсем рядом — и Джек будет готов. Он позаботится о том, чтобы всё было в порядке, устроит всё должным образом так, чтобы его посетитель остался впечатлён достаточно, чтобы захотеть вернуться. Может, у Джека и нет кровати, чтобы повесить эту вещь, но у каждого ребёнка в городке есть носок, что выставили на внимание, и Джек намерен заполучить один. Он не представляет, для чего тот вообще нужен, но, несомненно, он важен. Возможно, Святой Николай благоволит к сей одежде, как и к другим приготовленным вещам.       В такое время года не сыщешь открытых окон, особенно когда землю столь густо покрывает снег, но благодаря практике и осторожности Джек научился обходить эту проблему. Из-за нужды он познал лучшие способы обойти препятствия, просунуть руку и ухватить оставленные остывать без присмотра съестные кусочки.       Выбор мальчика падает на семью, расположившуюся в главной комнате и занятую ужином: на бородатого мужчину с прямой осанкой и добрую женщину, что как раз садятся за стол вместе со своей дочерью. Джек знает эту девочку — робкое создание с проникновенными карими глазами, что никогда не соблазняется на зимние забавы. Семья ещё не приступила к еде, и Джек улыбается своей удаче, потому как пока люди заняты едой, у него будет предостаточно времени, чтобы забрать то, зачем он пришёл.       Он обходит хижину сбоку — протирает окно и заглядывает внутрь. Комната проста, но ухожена, с незатейливой тумбочкой и не с одной узкой кроватью, а двумя; совсем под рукой сундуки с одеждой. Джек на мгновение колеблется на пороге, потому что, несмотря на все совершённые им мелкие кражи, он ещё никуда не смел пробираться.       Минута колебания — и мальчик, в конце концов, расправляет плечи, осторожно приоткрывает окно и залезает внутрь.       Его окружает тепло, неожиданное и странное, а гул голосов из другой комнаты становится громче, когда он опускает ноги на деревянный пол спальни. Даже здесь запах насыщенный и пряный, напоминающий о том рагу, что семья готовит на ужин. Джек ловит себя на том, что бросает на секунду взгляд в сторону двери, ловит себя на том, что сглатывает от скрутившегося желудка; он вынужден напомнить себе, зачем сюда пришёл.       В изножье одной из кроватей висит носок, но, как ни странно, на другой — нет. Джек замирает на мгновение, задаваясь вопросом, отчего так, но его мысли уже витают где-то в ином месте, отвлечённые другим, и он подходит к сундуку у незастеленной кровати, не тратя много времени на разгадку сей головоломки. Он поднимает крышку, чтобы посмотреть, что лежит внутри — и здесь тоже кроется тайна, потому как одежда — одежда мальчика, неподходящая для единственного в семье ребёнка и слишком маленькая для её отца.       Джек на секунду моргает, глядя на неё. В любой другой день он бы позволил взять своей любознательной натуре верх — устроил бы из этого игру в раскрытие здешних секретов. Но вечер клонится к ночи, и семья занята не навечно, а у Джека есть дела поважнее.       Выбирать особо не из чего, но в этом нет ничего необычного: две рубашки, пара брюк, соломенная шляпа и три пары носков грубой вязки. Джек позволяет себе взять один, разлучая пару, и оставляет второй в сундуке. Когда эта ночь закончится, обещает себе он, он вернёт его, ведь его босым ногам вреда не будет и не страшен даже такой холод, как этот.       Он закрывает сундук и разворачивается обратно к окну, но тут его внимание привлекает стоящая на прикроватном столике тарелка. На ней шесть плотных сдобных печений, а рядом записка, детскими каракулями начинающаяся «Дорогой Святой Николай».       Джек замирает; он колеблется, он разворачивается обратно. «Мама говорит, ты любишь печенье, — гласит письмо. — Надеюсь, они тебе понравятся».       Джек ещё раз пересчитывает печенье. Прикусывает нижнюю губу и бросает взгляд на дверь, за которой семья продолжает трапезу, ни о чём не подозревая.       — Простите, — говорит им Джек и берёт две сладости, прежде чем уйти.       К тому времени, как Джек вновь приземляется у своего пруда, уже совсем темно, но луна большая, почти полная, и отбрасываемого ею серебряного света достаточно, чтобы видеть. Джек аккуратно вешает носок на дерево, на котором спит, очищает кусочек коры, чтобы та служила тарелкой для печенья. На мгновение мальчик задумывается, точно ли его гостю нужны оба, потому как зима выдалась по-настоящему тяжёлой, и после запаха готовящегося рагу сочные, рассыпчатые кусочки теста кажутся более соблазнительными, чем следовало бы.       В конце концов, он отдаёт оба: аккуратно кладёт их на импровизированное блюдце и раскладывает настолько красиво, насколько может. Он поворачивает печенья сначала в одну, а затем в другую сторону, стараясь выставить их более привлекательно, беспрестанно желая, чтобы было больше того, что можно было предложить. Возможно, в следующем году, когда у него будет больше времени на подготовку, он сумеет преподнести своему гостю ещё и подарок.       У Джека нет бумаги и нечем оставить надлежащую записку, но льда у него предостаточно, и он пускает его в ход. «Дорогой Святой Николай, — царапает он на замёрзшей поверхности пруда. — Спасибо, что пришли». Здесь мальчик запинается, неуверенный, что ещё он хочет сказать. Он мог бы попросить, чтобы его разбудили, дабы они успели немного поговорить, прежде чем мужчина поспешит своей дорогой, — но дети непреклонны в том, что Святой Николай приходит только к тем, кто спит. Рассердится ли мужчина за то, что Джек ищет способ обойти правила?       И вот Джек добавляет только: «Пожалуйста, приходите ещё, как-нибудь до следующего года».       Он подписывает своё имя, но не успевает закончить, как ему в голову приходит кое-что ещё. Под сообщением мальчик нацарапывает последнюю строчку:       «P.S., — говорится в ней. — Я возьму с собой печенье. Или что-нибудь ещё, если есть что-то, что ты любишь больше».       Он встаёт и перечитывает — не один, а два раза, просто чтобы убедиться. И в следующую секунду, вот так просто, его старания наконец завершены. Перед ним предстаёт чарующий хрустальный мир, сказочный край мерцающего льда и пышных зелёных ветвей. Джек осматривает его при свете луны, ища, как бы ещё улучшить; слегка меняет расположение остролиста и поправляет венок на самой высокой ветке.       Он знает, что должен спать, ведь все подслушанные им разговоры сходятся во мнении: Святой Николай не придёт к тем, кто бодрствует, чтобы его застать. Однако Джека охватывает волнение, ведь скоро прибудет его гость. Сон кажется невозможным, он кажется требованием, которое мальчик не в силах удовлетворить, и всё же Джек понимает, что должен попытаться.       Он не позволяет ветру поднять себя к ветке, на которой проводит большую часть своих ночей; он не будет в столь поздний час рисковать украшениями, над созданием которых так усердно работал. Вместо этого Джек взбирается сам, неуклюже карабкаясь долговязыми конечностями, и затем, приложив некоторые усилия, устраивается на своём обычном месте.       Глядя на пруд, бывший единственным домом, что он знает, Джек думает, что тот никогда не выглядел более привлекательным, чем сейчас — никогда не нёс в себе так много обещаний, как в этот мирный, залитый лунным светом Сочельник. Уголки его губ приподнимаются, и Джек позволяет себе улыбнуться, чувствуя, как тепло от улыбки растекается по всему его телу медленно и сладко, как патока.       Мальчик ложится спиной к стволу своего дерева; он держит в руках посох, опираясь им на плечо. Он заставляет себя закрыть глаза, хотя каждый нерв сжат в предвкушении, каждый мускул напряжён в ожидании. Джеку хочется громко смеяться; ему хочется крикнуть, чтобы весь мир услышал; ему хочется представить снежную бурю и танцевать от радости в окружении падающих белых хлопьев.       — Спасибо, — вместо этого очень тихо говорит он и надеется, что луна услышит.       Сон долго не идёт, и ни разу перед его приходом Джек не задумывается о том, какой подарок принесёт ему Святой Николай.

***

      Когда Джек просыпается, утренний свет всё ещё тускл и сер из-за приближающегося рассвета.       Его ледяные ленты осыпались тут и там, ставшие жертвой ночного ветерка, шелестящего в кронах деревьев, но Джек едва ли это замечает. Он сам уничтожает их остатки, когда с бездумным рвением спрыгивает со своей ветки, позволяя ветру налететь и подхватить себя прежде, чем удариться о землю.       Он с горящими глазами кружит по пруду, ища ответное послание — запускает руку в носок, роется в нём, чтобы узнать, не оставили ли ему бумажную записку — полностью осматривает свой дом, весь в поиске и уверенности, пока не замечает самодельную тарелку и два не съеденных печенья, лежащих на ней.       Восторг за один удар сердца превращается в пепел. Посох безвольно свисает с кончиков пальцев мальчика, а в уголках глаз, широко распахнутых, застывают капельки слёз.       Оно охватывает его, как иней позднего мороза на весенних цветах: внезапное до жгучей боли убеждение, что он сделал что-то не так. Он упустил какую-то ужасно важную часть, забыл какой-то необходимый предмет, и Святой Николай прошёл мимо него.       Он не кричит. Не плачет, как мог бы плакать ребёнок, громкими, беспорядочными, надрывными всхлипами. Он лишь обхватывает себя руками, очень осторожно, как будто те могут сохранить его целым. Он лишь склоняет голову и сглатывает через боль в горле. Он лишь клянётся, что в следующем году он будет готов.       В следующем году у Святого Николая появится повод совершить ещё одну остановку.       И вот в следующем году, когда рождественским утром ленты ярко сверкают на солнце, когда восковые свечи гордо пылают, когда дюжина коричневых сахарных печений на украшенном сосновыми шишками блюдце так и остаются нетронутыми — вот тогда Джек плачет.