Словам, прикосновениям

Отдышаться получается не сразу, и какое-то время Рокэ просто лежит, раскинувшись, вытянув ноги, уткнувшись подбородком Ричарду в плечо. Отголоски удовольствия ещё не утихли, вспыхивают, тонко покалывают, и Рокэ негромко усмехается, качает головой — так, чтобы задеть лбом влажные волосы Ричарда. Слегка вьющиеся на концах, они немного пахнут мыльным корнем, немного — солью пота, и ещё чем-то успокаивающим, домашним — Ричардом, думает Рокэ и усмехается вновь. Ему очень хочется смеяться, а ещё — подтянуть Ричарда, расслабленного, податливого, к себе под бок, обнять, положить ладонь ему поверх рёбер, чтобы в неё отдавался стук сердца, всё ещё частящий. Вот только у Ричарда, похоже, намерения иные. Рокэ едва успевает несколько раз поцеловать затылок под мягкими вихрами, прихватить губами влажную кожу — и Ричард слегка отодвигается, садится на постели, подбирая колени. — Рокэ, ты… — поднимает голову и смотрит пристально, тревожно сводя брови. — Я, кажется, чересчур забылся, когда уже почти… — к щекам приливает тяжёлый густой румянец, Ричарду явно хочется отвести взгляд, но он для чего-то пересиливает себя. — Я… не слишком? Тебе не больно? Рокэ хочется фыркнуть, ругнуться, недовольно поморщиться, а всего больше — сгрести мальчишку к себе на колени, стиснуть, зацеловать, повалить на подушки, чтобы и не думал изводить себя пустяками. — Мне не больно, — с расстановкой отвечает он. — И — разве ты не помнишь, как я просил тебя? От этих слов Ричард заливается краской ещё сильнее, зато уголок рта дёргается в попытке скрыть улыбку. Рокэ тянется потрепать его по волосам, приобнять, и Ричард охотно льнёт, потирается носом о скулу прежде, чем спустить ноги с кровати и потянуться к кувшину с тёплой водой. — Ты лежи, — выпаливает он поспешно, — я сейчас. Что ж, отчего бы и нет, если Ричарду хочется позаботиться. Рокэ шире расставляет бёдра и колени, прикрывает глаза, чувствуя прикосновения влажной ткани к члену, промежности, слегка саднящему заду. Он несколько покривил душой, заверяя любовника, что не испытывает неприятных ощущений вовсе — впрочем, подобного рода неудобствам он не придавал значения: Ричард был оснащён весьма внушительно и брал его пылко, жадно, стремясь доставить удовольствие. Рокэ не отказался бы повторить хоть завтра же утром — так для чего же только беспокоить Ричарда? Увы, беспокойство давно въелось Ричарду в плоть и кровь. Когда-то, только взяв его к себе оруженосцем, Рокэ обещал научить его улыбаться — и почти преуспел, вот только улыбка слишком часто и слишком быстро сменялась знакомым выражением мучительной сосредоточенности: «Что же я должен был сделать и что я мог упустить?» Увлечённый мыслями, Рокэ не замечает, как Ричард откладывает тряпицу, быстро наклоняет голову — и тёплые губы выцеловывают внутреннюю поверхность бедра, влажно мажут по промежности, трогают мошонку. Это явно не попытка возбудить, приласкать чувственно, в ней сейчас не было бы смысла — это что-то странное, от чего у самого Рокэ теплеет в груди и покалывает щёки. — Дикон, — тихо зовёт он, и тот поспешно приподнимается — и даёт утянуть себя на грудь Рокэ, обнимает, щекочет кожу дыханием. Рокэ уже начинает дремать, когда слышит тихое и почти сердитое: — В следующий раз — ты меня. — Мм? — Рокэ не открывает глаз. — Посмотрим. В постели, как и на войне, порой уместнее действовать по ситуации. — С меня достаточно отговорок, — Ричард сердится всерьёз, голос делается глуше, отрывистей. — Рокэ! Я помню, ты рассказывал. Тебе нравится сверху. — Нравится, — устало выдыхает Рокэ, — и снизу тоже неплохо, мороки меньше… Если бы меня что-то не устраивало, юноша, мы давно бы уже этого не делали. — В следующий раз ты меня, — Ричард сбивается на долю секунды, — возьмёшь. Рокэ открывает глаза, смотрит в нависшее над ним лицо. Губы сжаты, подбородок чуть вздрагивает. Широко раскрытые глаза глядят в упор. — Если ты будешь этого хотеть, — негромко произносит Рокэ, вновь притягивает его ближе, ерошит встрёпанный затылок. Спускается ладонью ниже, нажимает сильнее, массируя закаменевшую спину. Рокэ помнит это мучительное напряжение мышц под руками, помнит Ричарда оглядывающим исподлобья всё вокруг, вздрагивающим, стоило кому-то рёзко дёрнуться или подойти слишком близко. Помнит, как в кабинете он садился поодаль, широко расставляя ступни, точно будучи готовым вмиг сорваться с места — а потом, в один из вечеров, когда Рокэ наигрывал кэналлийские мелодии, Ричард устроился рядом с его креслом, прямо на шкуре чёрного льва, и привалился к ногам Рокэ спиной, засыпая. Помнит, каким растерянным, напуганным и всё-таки радостным Ричард в первый раз вернулся от Марианны, протянул пахнущую розами записку. Помнит, как Ричард зачем-то привставал на цыпочки, подойдя совсем близко, и целовал в скулу, в висок, щекотно дышал в мочку уха. Как усадил Ричарда к себе на колени, тяжёлого, горячего, и гладил, гладил ладонью между подрагивающих разведённых ног, не пытаясь распустить ему завязки штанов. Как он закусывал губу, сдерживаясь, а потом перестал, вскрикивал звонко, свободно, цепляясь за плечо Рокэ. Вот и сейчас он лежит, дышит ровнее, глубже, прижимается щекой к груди Рокэ — и всё ещё ждёт боли, и всё ещё готов ломать что-то в себе — лишь бы доказать, что не поломан. Во рту у Рокэ горчит, как наутро после касеры. В висках стучит гулко и тяжело, и хочется прорваться в давнее, в узкий душный коридор, ухватить за шиворот, пнуть, оттащить, раскидать, со всей силы приложить об стену, сомкнуть пальцы на горле. Заслонить. Не дать. Рокэ прикрывает глаза, старательно вызывает в памяти короткое движение кистью и выпад, острие, глубоко вошедшее в горло, влажный хлюп, с которым оно вышло, железный запах крови, заляпавшей рукав и сапоги, холёное лицо с надменными правильными чертами, искажённое, неестественно запрокинутое — и тупой животный ужас в глазах шестерых. Чуть легчает.