Красное кружево

      В приятно подсвеченном зелёным цветом полицейском участке Тайлер стоит напротив Уэнсдей и спрашивает, какова на вкус горечь поражения, будто бы и без этого ей не тошно. Он просит отца их оставить, чтобы поговорить, хотя разговаривать не о чем: карты раскрыты. И нужно сказать, джокером оказался вовсе не тот, кому всегда не везло на раздаче. Шериф просит «сделать это быстро». Аддамс нутром чувствует, что быстро не получится.       Тайлер подходит ближе, и его взгляд меняется, будто хайд внутри затрагивает переключатель, овладевая контролем. Если монстр сейчас покажет свою сущность и оторвёт ей какую-нибудь конечность посреди полицейского участка, выйдет очень удачно: они действительно, как просил шериф, сделают это быстро, и, по крайней мере, пострадает лишь Уэнсдей.       Как жаль, что озвученное признание о совершённых хладнокровных убийствах слышит только Аддамс. Почему когда надо — все куда-то деваются?       Галпин приближается на несколько шагов и хватает её за плечи, зловеще нависая над смирно стоящей Уэнсдей.       Он не сожалеет, определённо. И не собирается останавливаться. Пока не ясно, что конкретно натолкнуло её на эту мысль: то, с каким удовольствием он рассказывал о сотворённых деяниях и каким восхитительным оказался страх, что чувствовали жертвы перед завершением жизни, или предупреждение, добавленное в конце его короткого монолога.       — Ты даже не представляешь, что грядёт, — шепчет Галпин на ухо. Плечи не отпускает, наоборот, хватка становится крепче.       — Так просвети. — Уэнсдей дёргается и старается скинуть его руки, но Тайлер — или это хайд внутри него — явно не намерен отступать. — Если только хозяйка тебе разрешит.       Всё ещё есть надежда разозлить его — вдруг вызвать превращение можно сарказмом. Непонятно в таком случае, какими усилиями он продержался всё это время рядом, терпеливо выжидая момент для гнусного предательства.       Комментарий остаётся без ответа. Вместо этого Галпин внимательно рассматривает Уэнсдей, которая всеми фибрами чёрной души чувствует, что что-то в эту ночь изменилось; он больше не скрывается, а наглядно демонстрирует чудовищную в прямом смысле слова натуру. Если бы Тайлер своим существованием сейчас не угрожал школе и даже городу, то пристрастившейся к извращённым наклонностям душе Уэнсдей он определённо бы таким понравился.       — Можешь быть спокойна. Я не делаю ничего такого, что её может разозлить, — говорит он с улыбкой. Хватка ослабевает, и Галпин наклоняется ближе, оставляя немного заряженного ненавидящими чёрными молниями пространства между ними: — Пока что.        Может быть, всё ещё есть опция убийства под носом у шерифа? Это значительно сократит время расследования.       Несмотря на тягу Уэнсдей к опасным для — не только своей — жизни приключениям, сейчас она не хочет спрашивать, что означают его слова. Да и не нужно, ведь действия говорят куда больше: Тайлер хватает её за запястье, а после выволакивает за дверь.       Они оказываются в пустом длинном коридоре. Галпин вцепляется мёртвой хваткой, отчего руку начинает саднить. Скорее от неожиданности, чем от страха, но факт остаётся фактом: Уэнсдей подчиняется и не сопротивляется, пока тот ведёт её по коридору к последней двери, за которой скрывается лестница. Где-то в закромах Аддамс пробирает любопытство, ведь таких сюжетных поворотов в их любовной истории ещё не случалось. Конечно, не считая небольшого сюрприза в виде перевоплощения из парня с щенячьими глазами, случайно встретившегося в кафе, что не умеет чинить кофемашину и нуждается в помощи, — в беспощадного монстра, готового загрызть любого по велению хозяйки.       Он тащит её дальше по винтовой лестнице, ведущей вниз. Лишь на секунду Тайлер оборачивается на ступеньках, быстро пробегаясь взглядом по непроницаемому лицу Аддамс. Галпин ведёт их на два этажа ниже, приводя к непримечательной серой двери. С виду напоминает стандартный чулан, коих в её доме была масса. Обычно там Уэнсдей складировала разные орудия и инструменты, задействованные ею при экспериментах или куда более интересных занятиях. Возможно, в полицейском участке помещение служило той же цели. Значит, всё не так плохо.       Тайлер дёргает ручку и заталкивает Уэнсдей в тёмную комнату. Только сейчас онемевшие на минуту, которой ему хватило, инстинкты Аддамс возвращаются. Она быстро выкручивает руку и выскальзывает из цепкой хватки, вставая напротив в оборонительной позиции.       — И что это значит?       Она напряжена, и это читается по сведённым к переносице бровям и сосредоточенному лицу. Уэнсдей продумывает возможные варианты отступления, не забывая о физическом превосходстве Тайлера — мало ли что Торнхилл поручила с ней сделать. Умирать в пыльной кладовке, когда «что-то грядёт», не входило в планы Аддамс.       — Я бы на твоём месте не сопротивлялся, — сообщает вкрадчивый голос, и Тайлер решительно наступает, а Уэнсдей пятится. Она понимает, что он здесь не в первый раз: уж больно хорошо ориентируется в темноте.       В маленькой комнате пахнет старой газетной бумагой, ощущается сильная духота. Есть только одно окно с правой стороны от двери, что прикрыто серыми жалюзи, поэтому свет с улицы практически не проникает. Стоит несколько стеллажей, доверху забитых коробками со старыми папками. Помещение точно не проветривают, а вентиляция, видимо, не работает. В воздухе витает пыль, и небольшой луч зелёного освещения из коридора, проходящий под дверью, позволяет это заметить. Аддамс отходит дальше, попутно наступая на шелестящие под ногами документы и разбросанные по полу небольшие стопки бумаги. Предположительно, упавшие с полок архивные дела. Здесь явно не убираются.       — Что же ты отходишь, неужели боишься? — В голосе Тайлера слышимо прибавились устрашающие нотки.       — Если бы боялась, то уже бы кричала, — спокойно говорит Уэнсдей. И правда, работники полицейского участка совсем недалеко — всего на два этажа и один коридор выше. Ровно как и его отец.       — Ну так давай, чего ты ждёшь? — ухмыляется он и подходит ближе, и у Аддамс больше не получается сохранять между ними безопасное расстояние, потому что позади появляется преграда в виде стола.       Она не будет кричать и плакать, как маленький ребёнок. Не сегодня и никогда. Это слишком банально: сначала крик, потом сбегутся сотрудники отделения. А хайд, наверное, просто ускользнёт. Это первый вариант. Во втором он прикончит её раньше, чем она успеет пискнуть. Подобного допускать ни в коем случае нельзя. Пускай Уэнсдей до этого проиграла битву, но победа в войне будет за ней. Действовать нужно осторожно.       — Мне всегда было интересно, — он оказывается перед ней, склонившись и ограничив возможность побега, — что ты будешь чувствовать, целуя меня, когда узнаешь, кто я на самом деле, — произносит Тайлер с придыханием и носом ведёт по щеке.       Уэнсдей замирает. На такой поворот событий расчёта не было — скорее, что её мёртвое тельце со следами когтей и похищенной конечностью найдут в отделении полиции, под носом у шерифа.       Насколько сейчас вероятен успех незаметного бегства из участка мимо десятка полицейских и возбуждённого хайда перед ней? Не получается продумать сценарий, пока руки Тайлера плотным кольцом смыкаются вокруг талии. Кажется, его хватка не была такой крепкой до обнародования тёмной стороны.       — Мне тоже интересно, — отстранённо шепчет Аддамс, поднимая голову, и, неожиданно даже для самой себя, целует в губы. В первый раз после такого поворота всё закончилось крайне плохо — обмороком и попутным видением. Надежды, конечно, мало, но всё-таки она есть, что на этот раз будет без видения. Максимум обморок.       Уэнсдей поддаётся, и Тайлер усаживает её на стол, снимая с неё сумку и куртку и откидывая ненужные вещи. Он нагибается и жадно впивается в накрашенные тёмно-вишнёвой помадой губы, сплетая языки и вжимая Аддамс в твёрдую поверхность столешницы.       Она чувствует, как Галпин упирается пахом между ног, и от этого прошибает мелкая дрожь, проходящая по телу безумным зарядом тока. Несмотря на всё, что было, она отвечает тем же и стягивает верхние слои одежды один за другим, пока на нём не остаётся одна футболка. Тело Галпина словно горит изнутри, и ей нравится это ощущение.       Уэнсдей проходится по прессу и по груди руками. И случайно задевает ещё не до конца зажившую рану, которую согласно расчётливому плану он нанёс себе сам. И как же можно было на это повестись?       — Не зацикливайся, все ошибаются, — проследив её взгляд, говорит он мягко и бархатно смеётся.       Уэнсдей видит в темноте лишь очертания, но клянётся, что Галпин жадно наслаждается происходящим. Слова неприятно режут слух — и Аддамс начинает хотеться избавиться от их источника. Несправедливо, что силы неравны. В ином случае она бы точно попытала удачу.       Тайлер гортанно рычит в тонкую шею, сжимая в руках её тельце. Подавляя ненавидящие позывы, появившиеся от воспоминаний об обмане, Уэнсдей ведёт ладонью по его кудрявым волосам, взъерошивая.       — Как бы шериф не заволновался о своём сыночке, — невзначай бросает она, когда проходит поцелуями по шее.       Кажется, он даже не обратил внимания на её слова, с новой силой припадая к губам и прижимаясь телом.       Она обнимает его ногами, чувствуя возбуждение. Удобнее устраивается на столе, попутно ощупывая лежащие рядом предметы, и сбрасывает на пол лишние папки с бумагами. Листы падают к другим, становится понятно, почему здесь всё валяется на полу.       Тайлер шумно дышит, и Уэнсдей кажется, что в темноте сверкают безумием его глаза. Он снимает с неё чёрно-белую кофту, оставляя в последнем слое одежды — чёрной майке. Аддамс страстно впивается в разгорячённые губы и ведёт свободной рукой вниз, чтобы накрыть ладонью его пах. Галпин инстинктивно толкается бёдрами вперёд в ответ на поглаживающее касание.       — Волнуйся лучше о себе, — говорит он.       Значит, всё-таки услышал. Даже ответил, хоть и не сразу. Звучит, по мнению Уэнсдей, как скрытая угроза.       Подразумевает ли Галпин, что после секса должен будет убить её и отрезать что-нибудь по заданию хозяйки? А всё происходящее сейчас — «приятная» прелюдия перед неприятным концом. Если это так на самом деле, то Уэнсдей даже оценит сострадание хайда. Очень извращённое сострадание. Для такого монстра — как раз.       Тайлер запускает руки под майку, нетерпеливо исследуя каждый дюйм горячей кожи. Они целуются страстно и ненасытно, вжимаясь друг в друга, будто гонясь за целью стать единым целым, и он дуреет от близости, от возможностей, от допуска к желанному телу, которое раньше не удавалось исследовать. Кажется, Тайлер на пределе, потому что майка Уэнсдей трещит по швам и падает в дальний угол. Он терзает её тело, как хищник жертву. Аддамс не сомневается, что останутся следы. Ничего. Физическое воздействие временное. Зато вот воспоминания от этого воздействия вечны.       — Погоди-ка… это что, — произносит он тихо, замирая. Оттягивает лямку её белья, переводя взгляд на лицо Уэнсдей. — Красное кружево?       Оставляя вопрос без ответа и пользуясь замешательством, она судорожно берёт нащупанные ранее ножницы и вонзает Галпину в грудь, силясь попасть в сердце. Всё происходит слишком быстро, слишком ярко даже по её чёрно-белым меркам. Тайлер точно больной, раз мог подумать хоть на секунду, что она захочет его после всего, что он сделал. Да лучше Уэнсдей вернётся в школу нормисов, пройдёт девять кругов ада на терапии с психологом, наладит отношения с семьёй или заведёт настоящих друзей. И начнёт носить розовое. Нет, последнее — перебор. Но точно не будет таять в объятиях монстра, что ранил невинных людей, наслаждаясь этим. Аддамс могла понять много разного рода развлечений, но это даже для неё слишком.       Она спрыгивает со стола, не обращая внимания на обескураженного от неожиданности и внезапной боли Тайлера, и бросается к выходу. Несколько раз дёргает за ручку, но не успевает даже понять, что дверь заперта, как за спиной слышатся шаги.       Хайд оказывается слишком быстрым, невероятно стойким к ранению, хотя Уэнсдей почувствовала, как глубоко вошло лезвие.       В следующий момент её с силой хватают и припечатывают к стене. Но Уэнсдей не собирается так быстро сдаваться, поэтому продолжает отчаянно вырываться, и на секунду у неё получается: она со всей силы ударяет Тайлера кулаком в нос и валится на пол. Тут же пытается сбежать, но Галпин хватает её, едва Аддамс успевает встать, и резко заламывает ей руку за спину.       Уэнсдей не рассчитывала на такой исход событий. Она открывает рот, чтобы позвать на помощь, и Тайлер грубо накрывает её губы ладонью.       — Чересчур наивно с твоей стороны полагать, что я не стащил у отца ключи от всех помещений в этом здании, — обжигает ухо горячий шёпот.       Слишком самонадеянно было думать, что трюк прокатит. Уэнсдей упирается и не поддаётся, но в этот раз хватка крепче. Чёрт! Лучше бы Тайлер убил её ещё в холле.       Он даёт Уэнсдей хлёсткую пощёчину, чтобы, наконец, оставила попытки вырваться. Она хмурится, перестаёт сопротивляться. С небольшими усилиями Галпин увлекает Аддамс обратно на место, где они остановились.       — Не противься — иначе будет больнее.       Он поднимает её на стол и вытаскивает из себя окровавленное лезвие ножниц. На белой ткани — даже при таком освещении — становится видно постепенно расползающееся пятно крови. Тайлер снимает превратившуюся в грязную тряпку футболку, и Уэнсдей кажется, что испачканное кровью тело выглядит не так отталкивающе.       — Или для тебя боль — это приоритет? — издевательски усмехается он, а в тоне слышатся нотки рассерженного хайда.       Галпин медленно проходится по кружеву красного белья, оттягивая лямки, наслаждаясь и смакуя процесс. Он смотрит в глаза, стаскивая остатки одежды и обувь и оставляя в нижнем белье.       — Мне интересно, как так вышло, но, хорошо, не буду мучить тебя ещё и расспросами, — проявляет Галпин в извращённой манере милосердие.       Уэнсдей сейчас стошнит. Она ненадолго задумывается, у кого только он этому научился, как моментально приходит осознание.       Язык, напряжённый, как струна, не печётся о приличиях и мгновенно оказывается у неё во рту. Тайлер проходится по рядам зубов, рукой больно сжимая грудь сквозь кружево. Вдоволь насладившись поцелуем, он грубо отводит чашечку лифчика, наклоняется и облизывает маленький сосок. Галпину кажется, что Уэнсдей успокоилась и притихла, может быть, даже смирилась со своей участью и настроилась всё стойко вытерпеть. Он трогает её тело, не отводя глаз. Аддамс накрывает новой волной отвращения, а также предчувствием неизбежного, ведь какой шанс, что кто-то придёт на помощь, если она находится в каком-то подвале, куда никто, исходя из состояния помещения, не заглядывает?       — Лучше бы тебя тогда убило током, — с щепоткой разочарования говорит она, когда Галпин быстрым движением расстёгивает ремень, и звук молнии брюк звучит похоронным маршем. Вообще-то, ранее любимой композицией Уэнсдей.       — Когда — тогда? — между делом отзывается Тайлер, смутно разбирающий слова из-за затуманенного похотью сознания, пока стягивает кружевное бельё и бесстыдно просовывает руку между ног Уэнсдей, возбуждая.       Аддамс ёрзает, стараясь хоть немного отодвинуться, но это не приносит результата.       — Когда ты казался мне хорошим парнем, — на выдохе произносит она, закрывая глаза, пытаясь мысленно отстраниться. Но всё равно слышит тяжёлое дыхание, наполненное предвкушением целиком насладиться её телом.       — Расслабься, — с какой-то непривычной нежностью говорит он, но всё же в требовательном тоне, когда пальцы становятся достаточно влажными от естественной смазки.       Галпин заботливо раздвигает её ноги, а затем медленно, внимательно наблюдая за реакцией, входит. Он ждёт, пока она привыкнет, и после того, как Аддамс выпускает из груди тихий выдох, делает первый толчок.       Уэнсдей жмурится от остроты ощущений. Неприятное телодвижение кажется ей странным, и потому она вздрагивает, ведь организм должен на это реагировать: он является совокупностью нервных окончаний, а вот здравый рассудок не позволял забыть, что человек перед ней — серийный убийца. Заметив, что Аддамс испытывает явный дискомфорт, Галпин осторожно и мягко целует её в губы, а после сплетает их пальцы и начинает медленно двигаться. Она впивается ногтями в его кожу, до крови закусывая губу.       — Давай уже перейдём к развязке, — тихо говорит Уэнсдей и обвивает его ногами.       Тайлер всё правильно понимает: немного ускоряет темп и с нежностью проводит пальцами по маленькой груди. Уэнсдей извивается, пытаясь избежать прикосновений, но не получается. Она содрогается от каждого толчка, думая о скорейшем конце, пока шею неожиданно кусают, а после целуют. Взмокшие кудри прилипают к его лбу. Влажным от пота и крови телом Тайлер сильнее жмётся и трётся о неё.       Стараясь избегать зрительного контакта, Аддамс смотрит за него — на проходящий под дверью луч света из коридора, наблюдая за танцем пыли в воздухе. Галпин старается действовать максимально аккуратно, и через достаточное количество времени Уэнсдей чувствует нечто, переплетающееся с болью. Тело отзывается на его действия, и она цепляется руками за край стола, до побелевших костяшек сжимая дерево. Хриплые стоны Тайлера заполняют пространство, и Аддамс чувствует жар, который волнами расходится по телу, рассасываясь в животе каким-то смутно-приятным ощущением, но… Это просто реакция её организма, потому что в это же время в голове проносится рой мыслей о предательстве, обмане, других кровожадных вещах, которые сотворил монстр.       — Даже не посмотришь на меня? — с лёгкой досадой шепчет он, а после тянется рукой и убирает растрепавшиеся волосы с её глаз, чем переключает внимание Уэнсдей с двери на себя.       Толчки больше не такие невинные, совсем наоборот — глубокие и быстрые. Она ощущает твёрдый член внутри себя, руки на бёдрах и на груди, а также внимательный взгляд, который ни на секунду не исчезал, подмечая каждую эмоцию на её лице. Тайлер берёт косички Уэнсдей и перекидывает за спину, после чего сжимает и оттягивает их, и Аддамс неохотно подаётся назад.       — Тебя так же Торнхилл за ниточки дёргает, послушный хайд? — распыляя Галпина, язвительно проговаривает Уэнсдей, когда его член входит почти до упора.       Вместо ответа она ощущает на щеке новый саднящий след от пощёчины, что отдаёт неприятной колющей болью где-то внутри. Не так должен был произойти первый раз. Не в пыльной кладовке, не с психопатом, нападающим на мирных граждан, не с побоями за едкие комментарии.       — Заткнись! — с бешеными глазами и сбившимся дыханием шепчет Тайлер, и она с новой силой чувствует волну отвращения, захлёстывающую с головой.       Он целует властно, грубо, схватив за подбородок, с силой заставляя разжать зубы, чтобы тут же вторгнуться языком в её рот. Она с омерзением жмурится, пытается хотя бы выставить руки вперёд, надавливая на грудь, — безрезультатно. И вот здесь становится больно, потому что в голове всплывают картинки их первой встречи, а потом последующих. И как отвратительно чувствовать его внутри себя и осознавать, что все прошлые слова, действия, — сплошная фальшь и гнусная ложь.       — Научись держать язык за зубами, — выплёвывает он, безудержно сжимая её бёдра до синяков.       Из груди вырывается рваный писк, когда Галпин рывком меняет угол вхождения, что позволяет проникнуть глубже. Тайлер двигается неистово, точно одержимый: входит полностью, с каждой секундой наращивая скорость, порыкивая в порывах дикой животной страсти и желаний. Он целует ненасытно и со всей похотью, засовывая язык глубоко в рот, почти вызывая рвотный рефлекс. Уэнсдей охает от неожиданности, когда его руки оказываются на груди и больно сжимают. Он играется с сосками, выкручивая и зажимая между пальцев. Она уже не пытается глотнуть воздуха, когда Тайлер терзает её губы, прокусывая до крови.       Спустя ещё несколько быстрых движений, не оставив расстояния между их телами и войдя максимально глубоко, Галпин задерживает дыхание и испускает из себя протяжный стон наслаждения. Она чувствует, как узкие стенки влагалища сжимают его, следом ощущая пульсацию члена внутри, которая длится ещё несколько мгновений. Сделав пару резких толчков, Тайлер не спешит выходить. Он последний раз голодно целует её, словно после всего не смог насытиться.       Выравнивая дыхание, Галпин кладёт голову на плечо Уэнсдей, рукой едва ощутимо поглаживая по спине. Аддамс чувствует тёплую жидкость, разлившуюся внутри, но проблема не только в этом…       Каждое движение, каждое слово Тайлера повышало градус её душевного напряжения и предвкушения, вынуждая что-то внутри переворачиваться, загораться чёрным пламенем, и ей это не нравилось.       Он — сумасшедший маньяк, ведомый такой же съехавшей с катушек от ненависти училкой, вынужденный делать всё, что она скажет. Но во время рассуждений о кровавых преступлениях учительского питомца от Уэнсдей уходила вторая сторона медали — она сама, готовая пытать и всеми возможными способами узнать правду о превращениях в хайда. Она взяла шокер и почти сделала это — кто знает, чем бы всё закончилось, если бы ученики не доложили директрисе.       Аддамс, не брезгующая никакими кровавыми методами и экспериментами, не думающая о сохранности и безопасности окружающих людей, что шли за ней ночью в тёмный лес, где вовсю орудовал монстр, чтобы подтвердить безумные теории, — сейчас судит Тайлера, который был обманут, которым всё время манипулировали, даже пытали и заставляли подчиняться. Смешанные чувства — ненависть и жалость — она испытывает к нему, пока он приходит в себя и ищет по комнате одежду. Видимо, у Хайдов в темноте обостряется зрение.       — Возьми, — говорит Галпин, протягивая ей кучу скомканных вещей. Они без слов одеваются. Сначала бельё, потом брюки, потом…       — Чёрт. Майка порвана.       Галпин молча снимает с себя рубашку и протягивает ей, даже не думая, что кофту можно надеть на лифчик. Уэнсдей выгибает бровь и мрачно смотрит на него, но одежду всё же принимает.       Тайлер застёгивает ремень, Уэнсдей — пуговицы на рубашке. Комнату покидают они вместе, даже не встречаясь взглядами. На лестнице уже разделяются.       — Главное, чтобы твой язык больше не оказался за моими зубами, — последнее, что бросает через плечо Уэнсдей, пока спешит вернуться в светлый коридор.