Чёрно-белая девчонка - сплошной красный флаг

Ксавье знал, что это ненормально. Абсолютно точно понимал, что эта чёрно-белая девчонка — сплошной красный флаг. Но всё равно раз за разом шёл к ней и улыбался так искренне, как только мог, потому что больная привязанность зудела где-то внутри, как сыпь от ветрянки. Звёзды, которые внутри зажигались от одного взгляда на неё, тоже как ветрянка складывались в созвездие «идиотская привязанность» прямо на сердце и в глазах. Он рисовал. Ей — пауков, а себе мечты, что Аддамс оттает. Бьянка спрашивала: «что ты в ней нашёл?», а Ксавье только жал плечами, потому что в голове сто и одна мысль, но все их можно перечеркнуть простым «но ей-то на тебя плевать». Проблемы с отцом, сном и рассудком, смешиваясь в непонятное квази что-то внутри, явно влияли не самым положительным образом. Он понял это, когда поймал себя на ежедневных попытках найти чёрную-чёрную макушку и взгляд, полный подозрения. Это казалось очаровательным. Даже если смотрела она на него. Хотя бы смотрела. Ксавье чувствовал себя чёртовым щенком, которого держали на коротком поводке и воспитывали по методу «кнута и безразличия», потому что пряников никогда не было. Были только старые чердачные печеньки, когда чёрно-белой девчонке что-то нужно было. А он их ел с удовольствием, ожидая, что вот-вот всё наладится. А потом получал кнутом по сердцу и резкими словами по ушам.

***

Ксавье как-то услышал «возьми своё разбитое сердце и преврати его в искусство». Это казалось чем-то правильным, поэтому он всё чаще обнаруживал себя в собственной студии, которая выглядела как и его мысли, рисуя углём чёрно-белую девчонку, которая ходит по лесу и на свиданки с идиотом Тайлером Галпином. Ксавье злился. Он отказывался понимать. Почему не он? Почему какой-то придурок? Злился, но рисовать чёрно-белую девчонку продолжал. Оживлял угольные, как её волосы, картины и слушал музыку. Она на холсте живая и не бьёт его холодным безразличием. Это почти как легенда о Пигмалионе и Галатее. Невероятная глупость, но Ксавье и был глупым. Глупым и с больной привязанностью, которую полностью осознавал, но сделать ничего не мог, раз за разом жуя старое чердачное печенье, которое никогда не станет пряником. «Это не теплота», — говорил он сам себе, анализируя поступки Аддамс. — «Это ты просто ей пригодился». Понимал, всё равно говорил: — Ты знаешь, где меня найти, если понадобится помощь. Потому что его следы дождём не смоет, а если и смоет, Ксавье по грязи в новых кроссовках пройдёт, чтобы эта глупая, но такая восхитительно умная Аддамс, его нашла.

***

Он думал, сидя в серой камере, что это издевательство. Что так быть не должно, что чёрно-белая девчонка должна вот прямо сейчас уйти из его головы, чтобы ветряночное «идиотская привязанность» исчезло. Потому что именно из-за Аддамс он сейчас на шее с холодной цепью, которая, наплевав на законы физики, даже от его тела не нагревается. Но ничего не получалось. Совсем ничего. Он просто радовался, как ребёнок, что она пришла. Наговорил ей грубых слов от обиды и ревности, потому что: — Я узнала, что это Тайлер. Что он тебя подставил. — Да? И как же? — Когда поцеловала его. А потом, едва освободившись, опять сорвался к ней. Чёрно-белая девчонка вся в крови, почти как на том чёртовом балу, но выглядит как обычно потрясно. И совсем неожиданно закрывает его от стрелы. Ксавье чувствует сладость пряника на языке. Время совершенно неподходящее, но он счастлив.

***

Он смотрит изучающе, как она на подаренный телефон. Улыбается (пусть на неё это никогда не работало) искренне и говорит, что будет ждать сообщение. Уже наперёд знает ответ, который непременно будет таким же ледяным, как вся Аддамс, но получив «не надейся», всё равно чувствует искрящийся внутри восторг. Ксавье знал, что это ненормально. Абсолютно точно понимал, что эта чёрно-белая девчонка — сплошной красный флаг. Но сделать с этим ничего не мог, продолжая тянуться продрогшими пальцами, запятнанными углём, прямо к ней.