В огне

At night, I wake up with the sheets soakin' wet And a freight train runnin' through the middle of my head Only you can cool my desire Oh, oh, oh I'm on fire*

      Когда Пауль выходит из дома, Рихард с огромным трудом пытается держать себя в руках и сохранить челюсть на месте, но та предательски грозит упасть, несмотря на все его усилия. Он видит Пауля, выходящего из дома Тилля во всей своей красе — обнаженного, почти болезненно худого, с растрепанными волосами и с радостно болтающимися интимными частями тела, спускающегося по ступенькам крыльца.       Правда, последние несколько недель стояла жара, и сам Рихард в последнее время носил как можно меньше одежды, но это... Он продолжает смотреть, не в силах отвести взгляд и потому, что его обычно несколько удивляет, когда люди приходят к обеденному столу в чем мать родила, и потому, что этот конкретный голый человек был в его собственной постели буквально на днях; черт, на плече Пауля до сих пор видна отметина, которую он оставил, синевато-желтоватое свидетельство его желания, и вот он здесь, демонстрирует ее всем вокруг, позволяет всем вокруг видеть его таким...       — Это его обычный наряд.       Голос, раздавшийся справа от него, разрушает чары, под которыми находится Рихард, и он наконец-то может оторвать свой неверящий взгляд от возмутительного зрелища. Это долговязый приятель Пауля, Флаке, занимает место рядом с ним за столом, и когда он говорит это, по-прежнему глядя на Пауля, в его голосе звучит одновременно и легкое раздражение, и некоторое примирение. Солнце сверкает на линзах его очков, когда он поворачивается, чтобы бросить на Рихарда взгляд, который, сопровождаемый едва заметным пожатием плеч, говорит о том, что он не особенно доволен таким порядком вещей, но у него нет другого выхода, кроме как смириться с этим. Зная Пауля — не то чтобы они были знакомы так уж долго, но секс с человеком помогает узнать его гораздо быстрее — скорее всего, у него нет другого выхода, кроме как либо принять это, либо просто уйти. Эксцентричный характер Пауля, дополненный его своенравием и упрямством, делает практически невозможным иметь с ним дело, когда он что-то решил. Лично Рихард восхищается таким сочетанием черт характера, но, конечно, не тогда, когда ему самому приходится иметь с ними дело. Они знакомы всего несколько месяцев, но и этого времени ему хватило, чтобы понять, каким невыносимым маленьким дерьмом может быть Пауль, когда ему взбредет что-то в голову.       — Он часто так делает, да? — спрашивает Рихард, все еще потрясенный и не знающий, что делать со своими глазами.       Его взгляд притягивается к обнаженному телу Пауля, словно магнитом, его миниатюрное телосложение и все эти кости, выделяющиеся в разных местах, заставляют Рихарда бросаться то в жар, то в холод. Ему и так было бы достаточно, чтобы возбудиться от одного только взгляда на раздетого мужчину, но вот так, когда его член и яйца бесстыдно выставлены напоказ, а светлая копна волос прикрывает самое основание...       Рихард с трудом сглатывает, в горле внезапно пересохло, глаза прикованы к тому самому члену, который он держал во рту совсем недавно, и к яйцам, тяжелым в его собственной руке, которые он ласкал, извлекая из Пауля звуки, как музыкант из своего инструмента. Рихард чувствует, как горят его щеки, когда эти воспоминания пробиваются в его голове. Он понимает, что смотрит на него, понимает, что этот маленький кусок дерьма прекрасно знает, что именно он делает с ним, разгуливая голым, понимает, что, возможно, все остальные их друзья тоже видят, как он смотрит на него с совершенно ошарашенным выражением лица; он, черт возьми, понимает все это, но едва может пошевелить мускулами всего своего тела, чтобы отвести взгляд.       — Говорит, что эта страна достаточно свободна, чтобы, по крайней мере, позволить ему щеголять своим голым задом, когда ему заблагорассудится, — вздыхает Флаке. — И если ты будешь продолжать так пялиться, боюсь, он вобьет себе в голову, что у него есть желающие зрители, и устроит представление, а я хочу обойтись без этого.       Это заставляет лицо Рихарда покраснеть еще сильнее, и он наконец опускает взгляд на поцарапанную и потертую столешницу, отчаянно пытаясь убедить свой член вести себя прилично. Смотреть на человека, с которым он спал последние пару месяцев и которого он желает еще больше с каждой их встречей, разгуливающего по дому голым, уже достаточно скверно, а смотреть на него с эрекцией было бы полным фиаско.       Поэтому Рихард делает ровный вдох и спрашивает:       — И часто он находит себе желающих зрителей?       Он чувствует на себе изучающий взгляд Флаке, поэтому целенаправленно старается избегать его, чтобы тот не узнал о характере его отношений с Паулем. Возможно, он уже знает об этом, поскольку они с Паулем, похоже, довольно близкие друзья, и учитывая тот факт, что тот постоянно болтает без умолку, но Рихард, конечно, не собирается никому сообщать об этом.       — Правильный вопрос — часто ли он устраивает представления, — со вздохом замечает Флаке, что, очевидно, означает, что да, часто. Черт возьми, этот человек, в которого Рихард, похоже, так сильно влюбился — по крайней мере, в том, что касается секса — полон сюрпризов, и он не знает, восхищаться ему этим или ненавидеть.       Тем временем ходячая катастрофа по имени Пауль Ландерс наконец-то присоединяется к ним за столом с такой беззаботностью, как будто на нем шикарнейший костюм от какого-то безумно переоцененного дизайнера, а не голый зад. Он усаживается на скамейку прямо напротив Рихарда, за что тот ему безмерно благодарен — так он, по крайней мере, не может видеть этот соблазнительный член и обдумывать различные способы, как сделать его менее вялым.       — Смотри, не получи занозу в задницу, — Флаке одаривает мужчину ехидной ухмылкой и подчеркивает это многозначительным взглядом.       — Моя задница тебя не касается, мой дорогой друг, — произносит Пауль и одаривает Рихарда такой вызывающей улыбкой, дополненной едва заметным вздергиванием одной брови, что последнему хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила его живьем прямо в этот момент.       Боже, помоги ему, потому что он, конечно же, не может удержаться, поскольку прямо напротив него за столом сидит Пауль, выглядящий до смешного, непростительно очаровательно со своими взъерошенными обесцвеченными волосами, подчеркивающими его темные глаза, ехидной ухмылкой на губах, зубами, идеально белыми в бликах позднего полуденного солнца, серьгами, мягко поблескивающими в ушах. На него трудно смотреть и трудно дышать, потому что он, без сомнения, самое красивое, что Рихард видел за последнее время, и это возмутительно, что он думает так о мужчине, но, черт возьми, только посмотрите на этого человека: ключицы торчат так изящно, фигура миниатюрная, а черты лица такие нежные.       — Ну разве ты не самая невыносимая заумная задница на мили вокруг, а? — спрашивает Рихард, качая головой и наконец осмеливаясь бросить взгляд на Пауля.       — Мой зад сегодня волнует всех, или мне кажется? — спрашивает Пауль, приподняв одну бровь.       — По мне, так твоя задница недостойна того, чтобы о ней говорить, — бормочет Флаке, искоса поглядывая на Пауля.       — И это ты мне говоришь? — Пауль хмыкает, но в его голосе звучит странная дружелюбность, так что становится ясно, что эти двое просто подтрунивают друг над другом.       По какой-то непостижимой причине это вызывает приступ внезапной ревности, совершенно неожиданной и практически беспочвенной. Пауль ведь сказал ему об этом еще во время их второй ночи вместе, что между ним и Флаке нет и никогда не было ничего сексуального, но вот оно, это зеленоглазое чудовище, поднимающее свою уродливую голову, которому не нравится, что Пауль может так ласково говорить и смотреть на кого-то, кроме него. Это настолько нелепо, что Рихард качает головой и хмыкает себе под нос. Да, они спали вместе последние пару месяцев, и, да, это было исключительно приятно, и, да, практически все, что касается Пауля, кажется, находит отклик в его члене, но, эй, два месяца секса с твоим другом не повод для ревности.       Вслед за этой мыслью приходит совершенно несвоевременное воспоминание об их недавней встрече: Пауль занимается тем, что жалуется, что Рихард не уделяет ему достаточно внимания, хотя сам большую часть времени проводит, играя со своей собственной группой, лихорадочно выкрикивая свои протесты, параллельно с жалобами он хватается за застежку на брюках, как наркоман за долгожданную дозу своего наркотика, зубы не особенно нежничают с нижней губой Рихарда. Ему до сих пор немного больно, когда он смеется, благодаря бесцеремонности Пауля, напоминающей об их страсти друг к другу, такой порочной и в то же время такой сладкой.       В реальную жизнь Рихарда возвращает Тилль, который присоединился к ним за столом, пока он вспоминал о различных делах, которыми он предпочел бы сейчас заняться с Паулем.       — О чем размечтался? — добродушно спрашивает здоровяк из-за стола.       Он сидит справа от Пауля, между ними остался незанятый стул. Рихард сосредотачивается на нем, позволяя своему взгляду мимолетно пробежаться по Паулю, который тоже с любопытством наблюдает за ним.       "Ревность, черт побери", — думает он про себя. Он не должен чувствовать ее один. В конце концов, они вместе, так что, наверное, будет правильно, если он тоже немного подразнит Пауля.       — О девушке, с которой я встретился на днях, — Рихард сладко и мечтательно улыбается Тиллю, но он знает, что сейчас он полностью завладел вниманием Пауля.       — О, я ее знаю? — спрашивает Тилль.       — А я знаю? — Пауль вторит ему почти одновременно, но тон его голоса чуть менее дружелюбен, чем у Тилля.       — Хм-м, — хмыкает Рихард и пожимает плечами. — Может, да, а может, и нет. Светлые волосы, серые глаза, стройная, красивая, миниатюрная, серьги в ушах, ленты в волосах, чертовски хороша в постели, — перечисляет Рихард, не отрываясь, его взгляд прикован к Тиллю — потому что он первым задал вопрос, но краем глаза он внимательно следит за реакцией Пауля.       К его искреннему восторгу, Пауль, видимо, шутку понял, потому что он одаривает его взглядом, граничащим с убийственным, поэтому Рихард продолжает с удвоенным весельем.       — Маленькая принцесса.       На этот раз Пауль пинает его голенью под столом, но босой ногой он мало чего добивается, и Рихард не может удержаться, он разражается хихиканьем, которое в последнее время удавалось вызвать в нем только Паулю. Возмущенный взгляд Пауля теперь сменяется зачатками смеха, что еще больше раззадоривает Рихарда, и он начинает смеяться.       — Может быть, вы вдвоем расскажете остальным шутку? — это Шнайдер, который только что присоединился к ним, принеся миску с жареным мясом и Олли, идущий позади. — Хотя если подумать, я не уверен, что хочу знать, — недоверчиво бормочет он, и ни Рихард, ни Пауль не видят, как он обменивается едва заметным взглядом с Флаке.       — Это слишком долгая история — хмыкает Рихард, вытирая слезящиеся глаза. — Давайте уже поедим.       Они с удовольствием едят и болтают, потом немного засиживаются в тени возле дома и снова едят, и только поздно вечером им с Паулем удается улизнуть от остальной компании, оставив их на произвол судьбы. Полуденная жара спала и наступила безмятежная ночь, тихая и мягкая, прощальные лучи заходящего солнца окрасили деревья, травы и крыши домов во все возможные нежно-золотые и розовые цвета. Она также придает загорелой коже Пауля золотистое сияние, и Рихард вспоминает, как она пахнет.       Они идут бок о бок по пологому лугу, полному душистых сорняков и цветов, опаленных солнцем днем, но медленно оживающих по мере приближения ночи. Постоянное жужжание сверчков, кузнечиков и цикад создает приятный белый фоновый шум, и в этот самый момент в мире нет ни одной заботы ни для одного из них, это чувство драгоценно и настолько остро, что Рихарду приходится несколько раз плотно зажмурить глаза и просто дышать, убеждая себя, что все это действительно так хорошо. Когда он открывает их, его взгляд неизбежно притягивается к его спутнику, одетому в легкие летние брюки и расстегнутую рубашку с закатанными до локтей рукавами, загорелая кожа предплечий которого составляет восхитительно приятный контраст с простой выстиранной белой тканью.       Первоначальным планом было искупаться в близлежащем озере, но каким-то образом они свернули с дороги и оказались здесь, на этом поле, где не растет ничего, кроме травы и полевых цветов. Рихард бегло осматривается, размышляя о том, что обстановка не может быть более романтичной и, если бы он был здесь с девушкой, это был бы достойный сюжет для сентиментального фильма; она могла бы собирать цветы, делать глупый венок и бегать вокруг, ее легкое летнее платье развевалось бы на ветру, а он пытался бы поймать ее, и в итоге они оказались бы в стоге сена, занимаясь любовью под звуки сверчков. Ричард анализирует эту маленькую фантазию, испытывая облегчение от того, что этот сценарий все еще достаточно привлекателен для него, и если бы была женщина, с которой он мог бы это сделать, черт возьми, он бы согласился. Но вот он здесь, с парнем, одна мысль о котором захватывает его сверх всяких допустимых норм, и если он посмотрит на Пауля достаточно долго... на нем нет ни платья, ни венка из маргариток, только рубашка и брюки, видавшие лучшие времена, и волосы торчат в беспорядке... Черт, его член не нужно особо подбадривать и уговаривать, в паху брюк уже есть определенное натяжение.       Они идут так, что заходящее солнце остается чуть позади Пауля и немного справа от него, тем самым освещая его волосы и лицо. Это превращает его взъерошенную прическу в своего рода ореол и делает его выцветшие от солнца ресницы практически прозрачными на кончиках. На его впалых щеках играет здоровый румянец — то ли от дневной жары, то ли от чего-то еще, и это непростительно идет маленькому ублюдку, придавая ему странную застенчивость, которая, как Рихард знает из личного опыта, не имеет ничего общего с Паулем. Но даже в этом случае, с его темными глазами, которые на исхудавшем лице кажутся больше, чем есть на самом деле, с этими ресницами и румянцем, черт возьми, Рихард не уверен, что есть женщина, которую он хотел бы больше, чем этого парня.       Он останавливает Пауля, положив руку на его запястье, тонкое, но с четко различимыми под кожей жилистыми мышцами опытного гитариста, заставляя его прерваться на полуслове. Он поворачивается, чтобы бросить на Рихарда вопросительный взгляд, и трудно не заметить обширную, но едва различимую россыпь веснушек на его носу и вокруг него. Его рубашка расстегнута, обнажая грудь, ребра и темные соски, и взгляд Рихарда пробегает по ней, прежде чем вернуться к лицу Пауля, как раз вовремя, чтобы заметить его любопытный взгляд и игривое вздергивание одной брови. Из-за своего роста Паулю приходится немного задирать подбородок, чтобы его глаза были на одном уровне с глазами Рихарда, и это придает ему дерзость, которая, похоже, также напрямую связана с членом Рихарда. Именно эта высокомерная, слегка кривая ухмылка и привлекла к нему внимание в первую очередь, компенсируя худощавое телосложение мужчины, добавляя к его личности чертовски большую долю боли в заднице.       Ему все еще не удалось разгадать Пауля, все эти улыбки и беззаботное отношение к нему потенциально могут означать почти противоположные эмоции в разных ситуациях. Однако сейчас, если он не ошибается, в этой открытой ухмылке, обращенной к нему, нет ничего насмешливого, и это заставляет его внутренности затрепетать, вызывая знакомый трепет в глубине живота. Насколько он может судить, улыбка Пауля вполне довольна и выражает именно то, на что она похожа — хорошее настроение и увлеченность, а также другие вещи, более темные, которых Рихард жаждет больше всего.       — Что? — спрашивает Пауль, приподнимая один уголок рта в кривой ухмылке.       Он знает "что", мерзавец, Рихард уверен в этом, знает, что именно он делал с ним весь день, расхаживая голышом и бросая вызывающие непристойные взгляды в его сторону.       — Мне просто интересно, затыкаешься ли ты когда-нибудь, черт возьми, — говорит Рихард, не в силах сдержать улыбку.       — Когда мой рот занят чем-то другим, то да, конечно, — отвечает Пауль без промедления, засунув руки в карманы брюк.       Его тон серьезен, но в его ухмыляющихся глазах пляшут маленькие чертики, провоцирующие, как всегда. Он сам похож на маленького демона, который каким-то образом попал в ангельскую компанию, очевидно, чтобы склонить свою бедную жертву к греху. Это настолько нелепая мысль, что Рихард даже смеется и качает головой.       — Тогда нам нужно что-то делать с твоим ртом, — улыбается он и поглаживает тонкую нижнюю губу Пауля подушечкой большого пальца, кожа немного потрескалась и пересохла от жары.       — Я уж думал, ты никогда до этого не додумаешься, — говорит мужчина, не разрывая зрительного контакта между ними. — Думал, может, ты решил ухаживать за мной целую вечность или что-то в этом роде, со всеми этими романтическими прогулками на закате и болтовней о всякой всячине.       Он выглядит дерзко, когда говорит это, и Рихард понимает, что тот снова провоцирует его, но он не возражает, не в этой ситуации, нет.       — Ты хоть понимаешь, что ты со мной постоянно творишь, а? — прошептал Рихард и с трудом сглотнул. — Я хочу содрать эту наглую ухмылку прямо с твоего смазливого личика.       — Обещания, обещания... — Пауль закатывает глаза, но ухмыляется в своей фирменной манере, прекрасно зная, какого черта он творит с Рихардом, о да, маленький дьявол знает.       — Пауль... — Рихард вздыхает, его руки ложатся на стройные бедра любовника, и он толкает его назад, к близлежащему ветхому строению, которое, очевидно, когда-то было сараем. — Пауль?       — М-м-м? — Пауль хмыкает, шагая назад, губы дразняще приближаются к губам Рихарда, но не касаются, его выдох — многообещающий шепот на губах.       — Как так получилось, что ты все еще цел и невредим, будучи все время таким маленьким засранцем, а? — пробормотал он и, когда Пауль уперся спиной в старый потрескавшийся бетон стены сарая, наклонился ближе, чтобы их губы и бедра наконец соприкоснулись. От этого касания они оба вздыхают. — Поделишься секретом? — спрашивает он тем же слегка дрожащим шепотом и прикусывает зубами нижнюю губу Пауля, проводя кончиком языка по нежной коже.       Пауль не сразу отвечает, но его собственное трепетное дыхание — это все, что нужно Рихарду в данный момент. Мгновение спустя губы Пауля смыкаются на его собственных, влажные и жадные, когда он всасывает язык Рихарда.       — Ты хочешь меня именно таким, разве нет? — шепчет Пауль между их небрежными поцелуями, руки уже заняты ширинкой шорт Рихарда. — Хочешь кого-то, кто сможет переспорить тебя до смерти, — заявляет он, на этот раз впиваясь зубами в губы Рихарда, заставляя последнего крепко сжать веки, потому что этот глубокий, в чем-то мурлыкающий голос Пауля проникает прямо в его пах. Черт, он мог бы слушать его весь день, шепча непристойности на ухо, если бы тот продолжал говорить в том же духе.       — Тогда мы идеально подходим друг другу, — отвечает он, и когда Пауль довольно хихикает, он тоже смеется, потому что его смех так заразителен.       Чувствуя себя глупо и опьяненно от дикой смеси запахов летних полей, трав и цветов, в изобилии окружающих их, и аромата тела Пауля, пота и нагретой солнцем, загорелой кожи, он облизывает кончик его носа, затем игриво покусывает его и, наконец, целует, наслаждаясь тем, как Пауль морщит его.       — Ну же, хватит дразниться, выполни свое обещание, — шепчет Пауль в губы Рихарда, его рука наконец-то пробирается в его трусы и обхватывает плоть с таким давлением, что у последнего голова идет кругом.       — Говорит главный любитель подразнить, — давясь кислородом, подначивает Рихард, но все аргументы, которые он хотел бы привести, заглушаются умелой рукой Пауля, делающей всякие непотребства у него между ног.       Он не знает, как ему удается делать это каждый раз, сумев так хорошо изучить его там, внизу, что он способен в мгновение ока превратить его в потеющую, хнычущую кучу кожи и костей. Так происходит и в этот раз, и Рихард не может удержаться, чтобы не прижаться лбом ко лбу Пауля, поминутно толкаясь в эту ловкую руку, в том же ритме просовывая свой язык в податливый рот.       Требуется немало усилий, чтобы остановить его, пока не стало слишком поздно, быстрая дрочка не может сравниться с тем, что он жаждет сделать с Паулем.       — Повернись, — тихо шепчет он Паулю на ухо, одновременно расстегивая его брюки и спуская их по бедрам руками, которые не так уверены, как ему хотелось бы.       Пауль подчиняется слишком быстро, одновременно доставая знакомый тюбик из кармана брюк, прежде чем они полностью упали, и вкладывая его в потную ладонь Рихарда, отчего их пальцы словно электризуются. В следующее мгновение голая задница Пауля прижимается к паху Рихарда достаточно призывно и вдвойне нетерпеливо, заставляя его член скользить между ног и превращая тлеющий огонь внизу в ревущее пламя, а все связные мысли — в кашу. Единственное, что он не забывает сделать, это как следует все смазать, побуждая Пауля еще больше раздвинуть ноги. Это не особенно удается, поскольку Пауль все еще в брюках и ботинках, но ни один из них не может утруждать себя дальнейшим раздеванием.       Все, что происходит потом, происходит слишком быстро, оба они погружены в палящий ад навязчивого желания ощутить друг друга самым тесным образом. Последние осколки его самообладания исчезают, пока он пытается входить достаточно медленно, чтобы Пауль успел привыкнуть, но, судя по тому, как он оттопыривает зад, встречая движения Рихарда, привыкание — это не то, о чем он сейчас думает. Поэтому Рихард продолжает более уверенно, губами посасывая кожу на шее Пауля, соленую на его языке и наполненную ароматами лета и секса. Когда одна из рук Пауля судорожно сжимает его бедро, подталкивая ближе, Рихард не выдерживает.       Вцепившись обеими руками в стройные бедра Пауля так сильно, что впоследствии он найдет там синяки — и поцелует каждый из них — он начинает трахать его со всей основательностью, и если бы руки Пауля не упирались в потертую стену перед ним, он бы оказался прижатым к ней лицом. А так — это дает ему опору, чтобы встречать толчки Рихарда, мышцы на его спине напряжены, кожа блестит от пота, вены выделяются на руках и предплечьях.       — О Боже, блять, Пауль, — задыхается Рихард, вбиваясь в тугую задницу мужчины. Бархатистое тепло, охватывающее его — лучшее ощущение во всей этой чудесной вселенной, придушенные звуки, которые издает Пауль — музыка для его ушей, равномерные непристойные шлепки его бедер о ягодицы Пауля и его яиц о яйца Пауля — лучшая симфония, которую он только мог пожелать на сегодня. Он не делает попыток подрочить Паулю, и тот тоже не пытается сделать это сам, возможно, не в силах сделать это, потому что ему приходится держаться за стену, чтобы устоять, а может быть, потому что сегодня они на одной волне — как это обычно и бывает в сексе — и Пауль хочет кончить от одного только члена Рихарда в себе.       И вскоре он кончает, с гортанным стоном и задыхающейся чередой непристойностей изо рта, колени почти подгибаются под ним, заставляя его сгибаться, бесплодно царапая стену одной рукой и сохраняя равновесие другой. Рихард вовремя подхватывает его за талию, поднимает и прижимает к стене, продолжая трахать его, толчки становятся неравномерными, так как сила оргазма нарастает неумолимо. Пауль прижимается щекой к шершавому бетону, губы Рихарда касаются уголка его рта, оба так тесно сплетены, что кажется, будто они стали одним целым, и Рихард кончает, весь воздух выходит из его легких в тихом вздохе, словно от удара о что-то твердое, извергая свое семя частично внутрь Пауля, частично на его маленькую задницу, сжимая его за талию и осыпая влажными поцелуями каждый сантиметр Пауля, который попадает под его губы, пот и слюна покрывают его кожу так же, как пот и сперма покрывают его ягодицы       Они остаются в таком положении на некоторое время, задыхаясь вместе, размякший член Рихарда плотно прижат к заднице Пауля, его рука на его плоти, распределяя последние капли спермы по всей длине, заставляя Пауля вздрагивать и стонать каждый раз, когда его чувствительной кожи касаются слишком грубо.       Какое-то время в мире нет ничего, кроме летних звуков стрекотания насекомых, шелеста травы и их совместного дыхания, а затем идиллию нарушает тихий смех Пауля. Его грудная клетка сотрясается о торс Рихарда, заставляя последнего крепче обхватить мужчину руками.       — Что смешного? — спрашивает он, голос сиплый и хриплый, потому что в горле пересохло.       — Ничего, — отвечает Пауль с удовлетворенным вздохом. — Просто мне хорошо.       Затем он извивается в объятиях Рихарда, пока ему не удается повернуться полностью, прислонившись к стене, и обхватить Рихарда за пояс. Они стоят так бог знает сколько времени, со спущенными штанами, высунутыми членами, в рубашках, окутанные теплом объятий друг друга, не говоря ни о чем, просто вдыхая ароматы беспечных летних дней и запахи друг друга. Они стоят так, пока тени не становятся длинными, а затем исчезают в сгущающихся сумерках, влажность летней ночи становится все более ощутимой с каждой минутой. Они стоят так до тех пор, пока на небосклоне не загорается первая звезда, и только тогда Рихард наконец отстраняется, вздрагивая от вечернего холода на своей еще влажной коже.       До полной темноты еще далеко, и, хотя освещение недостаточное, Рихард может довольно хорошо разглядеть лицо Пауля. Он слегка хмурится, потому что прямо на скуле Пауля содрана кожа, очевидно, поцарапанная в результате удара щекой о старый бетон. Он поднимает руку к лицу Пауля, осторожно проводит большим пальцем по краю ранки, отчего тот вздрагивает.       — Дерьмо... — бормочет он, совсем не довольный, и заставляет Пауля повернуть голову, нежно гладя его по щеке.       — Что там? — лениво спрашивает Пауль, не выглядя особенно заинтересованным.       — По-моему, ты приложился лицом к стене, приятель, — бормочет он.       — Ты слишком усердно взялся за дело, — мягко улыбается он, видимо, все еще наслаждаясь послевкусием этого безумно быстрого и яркого перепиха. — Если так пойдет и дальше, мне придется перестать щеголять голышом и надеть что-нибудь, чтобы прикрыть все следы, которые ты на мне оставляешь.       — Мне жаль, что так получилось, — мягко говорит Рихард.       — Мы можем пойти на озеро, и ты покажешь мне, как ты сожалеешь, особенно о той части с маленькой принцессой, что думаешь? — спрашивает он, заставляя Рихарда покачать головой.       — Тебе когда-нибудь бывает достаточно? — ласково спрашивает он. — Выдержит ли твоя задница еще один раунд?       — Достаточно тебя? Никогда, — улыбается Пауль, выглядя довольным и беззаботным. — И твои извинения не обязательно должны снова касаться моей задницы.       Рихард просто смеется, не в силах сдержаться, и снова прижимается лбом ко лбу Пауля, кивая головой. Что бы ни было у них этим летом, правильно ли это, неправильно ли, или еще как-то, это заставляет Рихарда чувствовать себя так чертовски хорошо, что это почти пугает.       Они возвращаются в дом поздно вечером, после не совсем короткого свидания на озере, где Рихард действительно загладил свою вину за царапину на щеке Пауля, на этот раз используя свои руки и рот, заставив его забыть обо всех связных мыслях, не говоря уже о его дерзком поведении. Они немного передохнули, а затем Пауль сделал то же самое с ним, огонь между ними казался неутолимым, пожирающим все разумные мысли, чувство времени и простую осторожность. После этого они искупались, к счастью, на совершенно безлюдном берегу, и провели добрых пару часов, просто болтая о всякой всячине, наблюдая, как звезды меняют свое положение на антрацитовом небе поздней августовской ночи.       — У Тилля был гамак на заднем дворе рядом с сараем, — неожиданно вспоминает вслух Рихард.       Они как раз подходят к дому, который, кажется, спит — нигде не видно света. Они идут рядом, не касаясь друг друга, между ними остается несколько дюймов, но даже на таком расстоянии Рихард может поклясться, что чувствует тепло тела Пауля, его присутствие так ощутимо и так неизбежно в его днях этим летом.       — Если он еще там, мы могли бы переночевать на нем, а не возвращаться в дом, — предлагает он, внезапно застеснявшись, не уверенный в том, что совместный сон — это отличная идея, учитывая, что они у Тилля дома, к тому же делят его с четырьмя другими людьми.       Однако уже слишком поздно забирать слова обратно. Пауль только хмыкает в ответ, и когда Рихард ничего не отвечает и не двигается, стоя в нерешительности, Пауль просто берет его за руку и тянет за собой вокруг дома на задний двор.       — Пойдем, — говорит он и зевает. — Я едва держусь на ногах.       И Рихард следует за ним, со смесью волнения и опасения, бурлящей в его животе. Он сомневается, что они будут заниматься чем-либо, кроме как почти мгновенно вырубиться, но даже просто спать с Паулем всегда было приятно, несмотря на — а может быть, именно благодаря — его приставучую натуру. Проклятье, он действительно любит обнимать этого ублюдка, по какой бы то ни было причине. Однако близость их друзей скрашивает всю затею.       Рука Пауля все еще сжимает его запястье, когда они поворачивают за угол дома, и вот он, гамак, подвешенный под расширенной крышей сарая, достаточно большой, чтобы разместить двух человек с относительным комфортом. Учитывая, что эти двое — любовники и не прочь прижаться друг к другу, он превращается в идеальную кровать. Ночь все еще достаточно теплая, поэтому спать на улице кажется даже более привлекательным, чем задыхаться в стенах дома.       Они спокойно укладываются в гамак, Рихард пристраивается позади Пауля, а затем отработанным движением притягивает его к себе, проводит рукой по его груди, большим пальцем рисуя маленькие круги вокруг одного из сосков. Пауль издает одобрительный звук и прижимается ближе к Рихарду.       — Рихард? — бормочет он некоторое время спустя, его голос звучит сонно и, по-видимому, на полпути в страну забвения.       Рихард удивлен, что мужчина не потух как огонек после их марафона — секс с Паулем, в конце концов, дело утомительное. Он и сам удивлен, что не спит, но все это слишком приятно, чтобы отключиться, когда ночь благоухает свежестью, изредка стрекочут насекомые и податливое, расслабленное тело Пауля прижимается к его собственному.       — А? — Рихард бормочет в ответ, сильнее закидывая ногу на бедро Пауля.       Гамак мягко покачивается от его движения, его старые петли тихонько поскрипывают в окружающей тишине.       — Мы играем на следующей неделе, хочешь присоединиться?       — А какие-то еще активности предусматриваются? — спрашивает Рихард с улыбкой, пряча ее в волосах Пауля, которые все еще влажные после воды. Чтобы придать своему вопросу больше веса, он скользит рукой по животу Пауля вниз, пока его указательный палец не проводит дразнящую линию по поясу его брюк.       — Ты будешь играть только ради секса, да? — спрашивает Пауль, его голос такой же дразнящий, как и рука Рихарда, щекочущая его пупок.       — У тебя есть возражения? Хочешь превратить наши отношения в сугубо профессиональные? — Рихард ухмыляется.       Он слегка дотрагивается до члена Пауля, чувствуя, как тот толкается тазом в его руку.       — Черт, точно нет.       Рихард смеется и целует плечо Пауля, затем проводит рукой от низа живота вверх, по груди и к щеке. Пауль немного приподнимает голову, чтобы позволить ему подложить ее под себя, и его губы оказываются частично прижатыми к ладони Рихарда.       — Так что, ты присоединишься? — спрашивает он. — Учитывая, что будут и другие активности?       — Да, если ты хочешь, чтобы я там был, — отвечает Рихард, понимая, что ему отчаянно нужно, чтобы Пауль хотел его, и не только в постели.       — О, позволь рассказать тебе, где именно я хочу, чтобы ты был, - хмыкает Пауль.       — Боже правый, заткнись и спи уже, — смеется Рихард и перекладывает руку так, чтобы зажать ею болтливый рот Пауля.       — Это не я начал говорить о сексе, — замечает Пауль и прижимается поцелуем прямо к середине ладони Рихарда.       Он может только тихо стонать в ответ, пораженный всем этим, близостью Пауля, даже после нескольких месяцев подобного времяпрепровождения с ним, своей потребностью в этой постоянной близости, тем, как невыразимо приятно им всегда удается проводить время наедине, тем, как опьяняюще прекрасно делать все это с ним, обнимать его вот так и чувствовать, как он целует ладонь.       Рихард удовлетворенно вздыхает и закрывает глаза, притягивая Пауля чуть ближе.

***

      Засыпая, оба не замечают, что, хотя в доме полная темнота, это еще не значит, что все внутри спят. Задний двор дома Тилля действительно укрыт от тех, кто может захотеть заглянуть со стороны дороги, но окна самого дома выходят на весь двор и на все, что в нем находится. Так получилось, что Флаке тоже не спит, и пока он стелил постель на диване в большой комнате внизу, он краем глаза уловил движение и инстинктивно выглянул в окно, чтобы проверить, что происходит.       То, что он видит, почему-то одновременно удивляет и не удивляет — странная смесь состояний, в которых ему приходится находиться. На улице совсем темно, но не настолько, чтобы не узнать две знакомые фигуры его друзей, которых никто не ожидал увидеть до утра, учитывая тот факт, что они в какой-то момент исчезли, никому ничего не сказав. Какого черта они крадутся по заднему двору посреди ночи, остается загадкой лишь на несколько секунд, ровно до того момента, пока Флаке не замечает, что более низкая фигура ведет высокую за руку к сараю, двигаясь с такой легкостью, словно делает это уже целую вечность. Они останавливаются на небольшой укрытой террасе, и тут Флаке вспоминает, что там висит гамак, и теперь последний кусочек головоломки, которой стали эти двое, встает на место.       По правде говоря, они не были такой уж загадкой, по крайней мере, для него, потому что он знал Пауля достаточно долго, чтобы начать задумываться о некоторых вещах, о его двусмысленных фразах и провокационном поведении в определенных обстоятельствах по отношению к другим мужчинам. Да, он был женат, да, у него было много подружек, и да, он знает, как быть очаровательным с дамами, чтобы заставить их выпрыгнуть из трусов, но вот он ведет Рихарда за руку к гамаку, и то, как он это делает, подтверждает все подозрения Флаке.       Кстати говоря, они есть не только у него.       — Шнайдер? — зовет он, почти уверенный, что барабанщик, занимающий другой диванчик в той же главной комнате, должен быть в отключке.       — Какого черта? — сонно бормочет Шнайдер, в голосе его звучит раздражение.       — Иди посмотри, — говорит Флаке.       — Ради всего святого, на что? Сейчас чертова ночь, Флаке! — ворчит он.       — Просто подойди и посмотри, — тихо хихикает Флаке. — Оно того стоит.       С недовольным вздохом и парой проклятий барабанщик неуклюже встает, немного неуверенно шагая, становясь у окна. Он некоторое время смотрит на улицу, моргая и потирая глаза, в то время как Пауль забирается в гамак, чтобы присоединиться к Рихарду, и тот притягивает его к себе, что с их точки зрения выглядит как настоящее объятие во весь рост. Легкость, с которой эти двое делают это, может означать только то, что они уже не в первый раз делят кровать.       Шнайдер тихо присвистывает и качает головой.       — Срань господня, так это правда, да? — говорит он с трепетом. — Эти двое? Вместе?       Флаке пожимает плечами, потом хмыкает.       — По мне, так очень на то похоже, — подражая движениям Шнайдера, он тоже слегка покачивает головой. — Я чертовски уверен, что они флиртовали друг с другом сегодня, когда мы ужинали.       — Блять, надеюсь, они не собираются ничего затевать там. Не уверен, что хочу быть случайным свидетелем... — он запнулся и покачал головой.       — Я бы сказал, что они наверняка успели сделать все, что хотели, учитывая, как долго их не было.       Шнайдер бросает на него косой взгляд.       — Значит, ты ничуть не удивлен, да?       — А ты?       — Не знаю... не так сильно о Пауле, наверное. Рихард, хотя... из всех людей... как они вообще оказались... — Шнайдер снова замолкает, еще раз качает головой, а затем поспешно добавляет. — К черту, я не хочу этого знать.       — Ну, наконец-то тайна раскрыта, — пожимает плечами Флаке и покидает место у окна, чтобы взять со стула одеяло.       — Что ты делаешь? — спрашивает Шнайдер, бросая на Флаке такой взгляд, как будто тот совсем сошел с ума.       — Хочу отдать им это чертово одеяло, — вздыхает он. — Сейчас хорошо, но на рассвете становится довольно свежо, а эти двое, видимо, слишком увлечены, чтобы думать о будущем.       — Пусть придут утром дрожащими от холода, — хмыкает Шнайдер.       — Ах, да оставь их в покое, — говорит Флаке и отмахивается от него.       — Они тебя увидят, — замечает барабанщик.       — Вот почему я иду туда, — говорит Флаке, — По крайней мере, мне больше не придется притворяться, что я ни черта о них не знаю.       Поэтому он целенаправленно выходит на задний двор, действительно испытывая облегчение, потому что ему не придется закрывать глаза на то, что делают эти двое. Он просто ненавидит играть роль дурака.       Он находит двоих — или теперь пару? — прижавшихся друг к другу, гамак как раз идеального размера для них. Он не видит их лиц, так как оба отвернулись от него, но, даже несмотря на далеко не острое зрение, невозможно не заметить, что рука Рихарда обхватывает верхнюю часть тела Пауля, его лицо прижимается к его плечу, а нога закинута на него либо для тепла, либо, что более вероятно, в попытке быть как можно ближе, насколько это физически возможно. Он почти совсем не видит Пауля, его гораздо более худая фигура практически скрыта телом Рихарда, но витающая вокруг них атмосфера оставляет мало места для воображения. Если это не объятия влюбленных, то их вообще не существует. Флаке в очередной раз удивляется, как эти двое оказались в таком положении, учитывая их порой пугающе разные характеры. Но опять же, при всех различиях, у них есть и какое-то неуловимое сходство.       Флаке хмыкает и накидывает на них одеяло, не подходя слишком близко.       — Не отморозьте себе задницы, — говорит он, не в силах не улыбнуться тому, как они оба зашевелились, и, как ни смешно, Рихард, вместо того, чтобы отшатнуться от Пауля, кажется, крепче обнимает его. Флаке может ошибаться, но этот жест производит впечатление защитного, и, если это так, черт возьми, он, должно быть, только что наткнулся на что-то очень важное, происходящее здесь.       — Твою мать, Флаке, — бормочет Пауль, его голос звучит приглушенно и немного раздраженно, но Флаке знает его лучше — под раздражением скрывается и тревога.       — Утром ты меня поблагодаришь, — бросает он через плечо, уже наполовину вернувшись к дому и оставив влюбленных наедине.