Hiraeth

На лестнице так же пахнет свежим деревом, как в его предыдущий визит. Стена гостиной в тех же обрывках обоев, поверх неровной штукатурки алеют брызги - капли. Гранатовое вино, должно быть. Она его любила. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда он бездумно открывает холодильник, непонятно, что ожидая там увидеть, в глаза сразу бросается бутылка этого самого вина. – Примите мои соболезнования, мистер Грей. И он напивается. Медленно, методично, пока по крыше стучит дождь, шумит гроза, и ветер ломает деревья. В глубине души или просто очень пьяного сознания он хочет, чтобы в дом ударила молния. – Ваша жена погибла в аварии. Роль хорошего, хотя бы нормального мужа ему никогда не удавалась. Стоит ли пытаться играть ее теперь, пытаться выучить этот сценарий, построенный на клише, когда они уже год как в разводе. А сегодня ее не стало, но ему как будто не жаль. Как будто. Будь он героем романа, он вспоминал бы их первую встречу, свадьбу, всякие мелочи, когда-то составлявшие счастье, и жалел о своих поступках. Но он – обычный, живой, настоящий и уже очень пьяный, жалеет только о том, что больше не будет ссор с битой посудой, криков, от которых в ушах звенит, и разорванных свадебных фотографий. Это было свеже́е, ярче, чем давние признания, которые, как оказалось, не стоили своих слов. Последний раз он был здесь месяц назад. Приехал без приглашения, с букетом цветов и бутылкой этого чёртова гранатового вина. Она опять говорила о ремонте, о том, что ему стоит забрать к себе вон те картины, потому что они не подойдут к новым обоям. Он не стал уточнять, что к себе не заберёт ничего, что имеет к ней отношение. Даже то, к чему она прикасалась только один раз. Букет она ставит в воду, вино – в холодильник. Он смотрит на ободранную стену и штукатурную крошку у плинтуса. Через несколько часов он уедет, впервые за много месяцев не из-за скандала. Разве это не должно было насторожить их обоих? Когда ему пытаются объяснить как, во сколько и почему она разбилась, проявляя при этом какое-то очевидно наигранное сочувствие, он сбрасывает звонок. Там, откуда ему позвонили, обязательно найдут объяснение таким действиям. А может, просто отметят галочкой в списке, и благополучно забудут. Он всегда ненавидел сладкие вина, а она их обожала. Сейчас, кажется, все внутри пропитано этим вином, а руки пахнут розой и гранатом. Лестница плывет и виляет перед глазами, когда он поднимается на второй этаж. Темно, но свет он и на трезвую голову не додумался бы включить. И, кажется, сейчас, руководствуясь ослиным упрямством, он оставит на этих ступеньках все свои зубы. Если повезёт, то ударится виском об этот угол, и – всё. Добравшись наконец до спальни, он, как есть, не раздеваясь, падает на постель. Это ещё хуже, чем пить её вино. Кровать не застелена, а он одет, но едва ли это может спасти ситуацию. Смятые простыни тоже пахнут ею, даже кажутся тёплыми, будто она лежала здесь несколько секунд назад. Её запах сильнее винной сладости, но и того, и другого слишком много. Он машинально шарит в прикроватной тумбочке. Сигареты с зажигалкой оказываются под рукой очень кстати, и он закуривает, стряхивая пепел на простынь. Клубы дыма устремляются к потолку, завиваются причудливыми кольцами. Через несколько сигарет в спальне уже нельзя нормально дышать, а он все ещё чувствует, как пахнут подушки и одеяло. Дым царапает лёгкие, от него слезятся глаза, зажатый в зубах фильтр начинает приобретать привкус пепла. Как будто ее призрак преследовал его. Но если честно – кто за кем бежал? Он сам выбрал прийти сюда, сам придумал эту пытку для себя, и неотступно следовал созданному плану. Она бы назвала его идиотом. Посмеялась бы. Но пока его душит дым, он роняет сигарету рядом с собой, надеясь всё-таки спалить и дом, и себя дотла. Рукав рубашки прожигает окурком, который тут же затухает, ни мало не оправдав возложенные на него надежды. – Ненавижу тебя, Катарина. Как ты могла умереть?