don't make me bad, i'm addicted to you.

За окном третий день подряд льет дождь. Беспрерывная череда слякоти и набухших туч отбивает любое желание вылезать наружу, а сама картина - воплощение тоски. Угнетающей, стекающей каплями по чистому стеклу и до жути монотонной. Джисон помыл не только окна, он вычистил всю квартиру почти до блеска и не представлял дальнейших действий. Темные волосы нагло лезли под веки, пока парень сидел на кресле, и, обхватив руками колени, пялился в ворс ковра. Вероятно, на какой то период уборка смогла выгнать давящий шум в голове и ускорить бег ленивых секунд. Но, к несчастью, у Джисона просто не получалось растянуть момент навсегда. Никто не обладал даром остановки времени и вечного избегания реальности. Капли ровным маршем продолжали барабанить по прозрачной поверхности, и под его такт невольно построились подушечки пальцев. Один, два, четыре, шесть. Парень делает глубокий выдох и вот вот успокоится снова, как резкий звук вырывает из собственного вакуума. Ключ поворачивается в дверном замке, а Джисон с тревогой вздрагивает и до сих боится поднять глаза (хотя пока не на кого). Мурашки быстрым роем пробегают от затылка до поясницы, пока в ушах не появляется легкий звон, перебивающий доносящиеся из коридора открытие двери, отзвук тяжелой подошвы, грохот связки о тумбочку и закрытие зонта. Минхо первым не здоровается. Он часто забывает звонить Джисону во время работы, купить молоко или чай, взять какую нибудь важную бумажку или печать. Он часто забывает о собственном парне. Но каждый божий день, приходя домой, здоровается первым. Кроме сегодня. Джисон приподнимается, наконец отпуская колени, и принимает более непринужденную, открытую позу. Только плечи продолжают сковывать тело, и он знает - Минхо заметит. Нет, Джисон не готов говорить. Но не собирается отпускать. - Привет - получается слабо и слегка нервно из за вставшего в горле сухого кома. Не так, как пару дней назад. Рука невольно тянется теребить край футболки, чтобы не нервничать, только это никак не спасает. Проходит несколько мучительно длинных секунд перед тем, как Джисон вновь слышит его голос. - Привет - Минхо отвечает устало, быстро, но, хуже всего, равнодушно. В голосе, кажется, не проскальзывает ни единой капли присутствия. Будто полностью соединился с тоном дождя, и, возможно, больше не вернется. У Джисона, по правде, путей немного: либо оставаться на самом краю, либо рвануть в обрыв. - Как день прошел? - выходит, каким то образом, спокойнее, но зрачки продолжают блуждать по полу. Заметны только след чужой тени, въевшийся под кожу шлейф одеколона и шум воды из открытого крана. - Нормально - еще холоднее, бьет под ребра. Но Джисон сдаваться не хочет. - Я.. ужин приготовил, если хочешь, он.. - Я не голоден. - теперь Минхо отрезает, казалось бы, так, будто нахождение Джисона в квартире не имеет никакого значения. И парень с легкостью бы поверил, если бы не умел читать Минхо. Как они оба это обычно делают. До Джисона доходит, как струя воды в ванной затихает, а шаги с привычным шарканьем направляются к спальне. - Минхо, - нет, он не надеется остановить или принудить у чему то. Просто хочет позвать. Слышать чуть чуть дольше, - постой. И Минхо останавливается, очень неохотно, лениво разворачивая тело и просовывая голову у косяка. Смотрит только прямо и только в глаза, как способен только он. Джисон не в силах сдержаться, потому что никогда не подвластен самому себе под влиянием Минхо. И поднимает, почти бессознательно, зрачки от пола. Судя по всему, зря, ведь следом сглатывает тяжелым, гремящим камнем. В карих, и, как считал Джисон до этой секунды, знакомых зеркалах напротив не горело ничего. Казалось, даже бликов там никаких не было, только мертвый древесный оттенок вокруг черной бездны. Джисону сейчас нельзя всего то дрожать и покрываться гусиной кожей от непрерывного волнения, он обязан засунуть руку прямо под кожу, под мышечную ткань, крепко схватить сердце, вырвать и выкинуть куда подальше. А, может, и Минхо отдать, если пожелает. Джисону надо избавиться от себя, принестись в жертву или стать покорным рабом, что угодно, чтобы опять взглянуть в Минхо. В его Минхо. - Ну? - он ждет, но Джисону кажется, что от него только и хотят избавиться. - Я.. - не выдерживает, проигрывает гляделки, - мы.. можем поговорить? Постукивание капель соединяется не с подобным голосом, а с протяжным вздохом. Вымученным, и, для двоих в низких стенах, с более многословным. - О чем? - Минхо слегка прислоняется к проему, - Я не хочу ничего выяснять. Он даже не зовет по имени. Джисон был уверен, что не страдает никакими зависимостями и ни к чему не имеет страстной жажды. Снова, ровно до этой секунды. Сейчас, с каждым мгновением он разрушался, постепенно уничтожал нервные клетки и выворачивался наизнанку, в корне обратную сторону. Так, когда подвешивают за ноги и кровь наполняет беспокойный мозг. Оказалось, Джисон зависим от своего имени из уст Минхо. Джисон, Джисон-и, Сонни, Хан-и или, порой, строгое "Хан Джисон!". Форма не имела ни малейшего значения, оно звучало всегда. Джисон заметил это только сейчас. Руки переместились к мягкой поверхности, в попытках поднять тело ненавязчиво и осторожно, чтобы не спугнуть. Парень пугал изнутри только себя. - Мне.. есть, что сказать тебе, Минхо, - кадык дергается, а Джисон решает смотреть теми круглыми глазами, жалобными и детскими. - Пожалуйста. Он замечает, как сильнее вздымается грудная клетка, как Минхо опять шумно выдыхает и почти бессильно, но по привычному серьезно, садится на диван. Ужаснее всего то, что Джисон ничего не понимает ни по глазам, ни по лицу, ни по движениям. Он просто не видит Минхо и проклинает любые потуги, ведь чувствует, как исходит одна пустота. - И что ты можешь мне сказать? - он поднимает голову, покрытую льдом равнодушия и родной решимости, не такой явной, как когда либо. - Я не стану относиться к тебе иначе. И хочу, чтобы ты скорее съехал. Холодно, колко и неприятно, как забивать под кожу глыбы. Джисон знает, что заслужил, знает, что лучше бы врезался в айсберг. Но растопить накопленное время в лужу не хочет и не позволит. Он готов слышать крики, видеть злость и терпеть разбитые стекла. Готов на все, и никак не отступить. - Ты ведь не знаешь, что произошло, Минхо, - пальцы потирают острые костяшки, - Пожалуйста, дай мне.. - Как твои слова исправят то, что ты мне изменил? Молчание. Теперь Минхо стреляет взглядом, тем, которым владеет профессионально: пронзительным и твердым. Но с каплей чего то нового, что не распознать. Челюсть играет желваками, а Джисону страшно и стыдно. Его загнали в угол. Вот так просто, как кошка мышку. Он без труда проведет знакомого, приврет другу и скажет то, что хотят услышать, чтобы получить желаемое. Но Джисон не способен обойти Минхо и, видимо, никогда не будет. Это притягивало, влекло за собой и восхищало, а еще вызывало природный страх и беззащитность. Мышь играла с кошкой, пока та была доброй. И не проголодалась. - Это не исправит измены, но.. ты будешь знать правду. - Джисон сглатывает, - И, может, меньше меня возненавидишь. Он еще теребит кожу, а Минхо усмехается. И правда, звучит забавно, как Джисон пытается смягчить казнь. Поменять чьи то мысли и чувства. Но разве есть иной путь? - Ты причинил боль мне, Джисон, а все еще думаешь лишь о себе. - Минхо хочет уйти и почти поднимается, но сил не осталось никаких. Пусть уходит другой. - Поэтому я не хочу ничего слушать. - Но лишь потому, что я думаю о твоих чувствах, - Джисон смотрит смелее, - я хочу рассказать. Будь моя воля, никогда бы не вспоминал, - ноги непроизвольно мнутся, - и стер бы из памяти. - Забавно. - вновь легкая усмешка. Не искренняя, а болевая, с примесью лжи и злобы. Джисон никогда не ждал застать такую. - Разве ты не сделал это ради того, чтоб запомнить? - взгляд медленно темнеет, не заметить невозможно. Это и пугает, и вынуждает принять вызов. - Не ради того, чтобы тебе было хорошо, Джисон? - Минхо наконец встает и оказывается выше, - Лучше, чем со мной? Сейчас потеряться нельзя. Никак нельзя потонуть и подчиниться омутам напротив, знающим свое дело. Тем, что манипулируют, властвуют и пожирают. Джисон знаком, сталкивался не раз. - Все не так. - губы поджимаются, но не от трусости, а с напором. - В этом и дело. Ты смотришь только так, как хочешь смотреть, - он щурится, вглядываясь в чужое лицо внимательнее, - и судишь так, как хочешь судить. У меня возникает ощущение, что ты меня вообще не знаешь, - голос становится тверже, - что за все два года ты и не смог узнать! А просто сидел в себе, в своей непробиваемой броне. Он знает, что делает. Выводит Минхо, пробуждает и взрывает на эмоции, ковыряет жерло спящего вулкана для нового бедствия. И видит, как постепенно сжимается его ладонь, дергается кадык, а челюсти рисуются четче. Джисон следует своему плану. - Не знаю? - голос становится ниже. - Как тот, кто не знает тебя, Джисон, делал для тебя все? - дыхание начинает сбиваться. - Как тот, блять, кто не знает тебя, как облупленного, прожил бы с тобой столько? Давал все, что у меня было и есть, делал все, чтобы сделать счастливым тебя? - Минхо выдыхает резче и сильнее, - Я никогда не предал бы тебя, и, знаешь, соглашусь с тем, что теперь не знаю тебя. - он двигается ближе и почти шепчет: - Я не знал, что ты можешь быть шлюхой, Джисон. Последняя нить рвется, капля кипящего масла попадает прямо на кожу, а в теле, кажется, лопается капилляр. Черта, за которую заходить запрещено, опасно и болезненно, пройдена. - Ты, - Джисон выдыхает, и чувствует в груди жар, который держать не будет, - можешь называть меня, как хочешь. Думать, что пожелаешь и ненавидеть меня так сильно, как только умеешь, - слова звучат спокойно, но сквозь зубы сочится гнев обиды, - но не забывай, Минхо, сколько времени ты на эту шлюху потратил! - огонь выливается, а Джисон не выдерживает. Отворачивается и отходит на шаг, чтобы не обжечь. - Ах да, и денег, конечно, ты ведь так любовь выражаешь! - бьет и не жалеет. - Ты так благородно повторяешь то, что делал для меня все, Минхо, - он вновь поднимает глаза, с копящимися в уголках слезами, - но только не последние пол года. - сглатывает. - Ты не любил меня. Я этого не чувствовал, ни заботы, ни понимания, ни, блять, хоть капли внимания! Тебя не было со мной, Минхо, ты просто ушел! - соленый след катится с ресниц. - Разве не ты первый предал меня?! Одно пламя смешивается с другим, что, по всем законам, приводит лишь к пожару. - Ты правда хочешь знать, кто первый из нас предал, Джисон? - он отворачивается, не хочет вестись на жалость. - Я тебе скажу. Когда ты стал воспринимать меня, как должное, - Джисон видит набухающие вены, - когда сам перестал делать каждую гребаную мелочь, что я любил и отдавал себя другим. - жмурит насильно зрачки, чтобы не смотреть. - А я, блять, продолжал давать тебе весь мир! Я работал только для тебя, - не сдерживается, оборачивается, - возвращался в эту ебучую квартиру, только чтобы встретить тебя, - жар разрастается, - а тебя и не было. Скажи, ты ведь и раньше изменял!? - Да как ты.. - глухая пощечина. Джисон не понял, как выбросил ее, не понимал ни эмоций, ни мыслей, ни чувств у Минхо. Он потерялся ещё пару минут назад, но теперь не мог бояться. После этого он не намерен терпеть. - Я.. никогда, - твердо, - никогда, Минхо, не был шлюхой! Ты сделал меня таким в своей голове и сам привел к тому, чтобы я начал искать другой член! - он усмехается. - Конечно, ты так пекся о том, сплю ли я с кем то другим, что решил уступить место, - подходит ближе, - пока я делал что то, чтоб не сидеть твоей гребаной широкой шее. - у Джисона легкая азартная улыбка, да, он вернулся к задуманному. - Поздравляю, ты смог заставить меня думать, что у меня больше нет парня. Так, пустая тень. Мне только и оставалось набухаться так, чтобы свое имя забыть, и найти кого то, кто бы меня желал, восхищался, смотрел на меня так, будто хочет.. - Замолчи. - Джисона резко придавливают к стене, так, что у него ноет затылок. У него получилось воззвать к дьяволу. Минхо дышит отрывисто, специально опаляет, и поднимает исподлобья глядящую ненависть. - Закрой свой грязный рот. - И почему грязный, Минхо? - издевается и царапает ногтем сильную руку, показывая, что не боится. - Так уверен, что я отсасывал им кому то еще? Ты ведь сам сказал, что ничего не хочешь знать, так.. - Я сказал, замолчи, блять. - та же сильная рука хватает Джисона за горло, впечатывает сильнее, бесконтрольно и насильно. Из разомкнутого рта вырывается выдох, от неожиданности, от грубого напора, от победы. Джисон добивался этого. Почувствовать, что Минхо еще любит. Что этой любовью задушит себя, Джисона и всех остальных, кто ей помешает. - Ты никогда не отпустишь меня, Минхо. - он смотрит сверху вниз, так, словно всегда был выше. - Не сможешь. Хватка на шее усиливается, но Джисону плевать, если там останутся следы. Ему плевать на все, он облизывается и ждет. Он ведь готов на что угодно, только не отступить. - Да, я не смогу отпустить тебя, Хан Джисон, - выводит каждое слово, как ножом, глубоко и ровно, - но, если понадобится, я превращу твою жизнь в ад. - он осматривает податливое тело, а после вновь возвращается к глазам. - Я сделаю с тобой все, что ты заслуживаешь, Джисон, - бедро Минхо жмется к паху, а губы приближаются к мочке уха, - ведь ты тоже никогда не убежишь. Ты зависим от меня так же, как я одержим тобой. Джисон тихо скулит, слегка сводя ноги, только крепкие мышцы не позволяют этого сделать. Он хлопает ресницами и почти задыхается, ища последние крупицы кислорода. Как и силы для игры. - Так просто сдашься со всей ненавистью ко мне? - уголки глаз слезятся, а губы хлопают, как у беззащитной рыбы на суше. Но Джисону все равно, он хочет. - Нет. - Минхо малость ослабляет пальцы, чтобы покрыть шею ленивым, но болезненным укусом. - Я заберу тебя без остатка. Джисон больше не хочет сдерживаться. Он тихо стонет и нетерпеливо трется о широкое бедро, запрокидывая голову так, как только позволяет стена. Минхо ведет ниже, но лишь укусами, острыми, жадными и голодными, от чего невольно почти убирает руку. Вторую перемещает к загребающей воздух груди, находит пальцами сосок и давит, скручивает, смешивает границы тягучей боли с удовольствием. Джисона вырывается больше, громче, он вот вот упадет или провалится в палящую бездну, неизвестную, но дьявольски тянущую, тонкие пальцы сами хватаются за твердые плечи. А Минхо теряет остатки сознания. У него срывает все, что могло держать. Он нещадно, не так, как делал это обычно, агрессивно, безжалостно, ненавистно заключает обе руки в ладонь и ударяет к стене, прямо над головой. Жаром встречается с глазами и никогда Джисон не помнит, чтобы он так смотрел. И знает, что это настоящий Минхо. - Кто разрешал тебе трогать? - пальцы так и издеваются над сосками, касаясь нервов, а демонические клыки кусают нижнюю губу, сладкую, пухлую и грязную. Кажется, почти до крови. Джисон мучительно мычит и сводит брови, точно жертва. Молящая быть убитой. Минхо почти рычит, зверино, и одним махом вдавливает тело лицом к плоской поверхности, заламывает руки, вызывает боль в каждой клеточке. По хозяйски давит своим весом сзади, так, что Джисон чувствует между ягодиц чужое возбуждение, чувствует, как прямо сейчас готов захлебнуться его спермой. Он выпячивает зад сильнее и глухо стонет, мягкой щекой впиваясь в стену, стараясь хоть косо заглянуть в Минхо. - Я спрашиваю, кто разрешал? - он не кричит, не заполняет громко, но пожирает словами, пресмыкает, властвует и забирает, так, как не делал с Джисоном никогда. И он сходит от этого с ума. - Н..никто.. - он протяжно стонет, как Минхо грубо тянет за волосы, ближе к себе, и впивается под челюстью так ненасытно, будто и не приступал к еде. Член Джисона давит с такой силой, с какой становится больнее и приятнее, мучительнее и в разы желаннее. - Так какого черта ты не слушаешься? - Джисон выдыхает, когда рука сходит с темных прядей, но лишь затем, чтобы сжаться на ягодице, дразня и играясь, приставить ко входу через ткань большой палец. Он бесстыдно скулит, потому что натурально плавится, потому что знает, что так легко не получит, и от этого течет сильнее. А Минхо, потеряв рассудок, знает, что делает. - Я... б..буду.. - Джисон говорит невнятно и быстро, чтобы звучать покорнее, чтобы поскорее подчиниться всеми фибрами тела. И суметь сломать Минхо. Но не сейчас, не в бешеной буре гнева и похоти, что таилась так долго и глубоко. Минхо не доволен, ему нужно много, широко, сильно и уничижительно. - Я не верю шлюхам, - он кусает затылок, но зализывает, чтобы распробовать, поглощает, потому что хочет. Он крадется обратно, к уху, но теперь змеей вылизывает раковину, причмокивает губами, а тазом резко толкается в Джисона, чтобы выбить до конца. - Скажи мне, что ты шлюха, Джисон, и я поверю. Джисон почти захлебывается словами Минхо, собственной испорченностью и звонко стонет, нарочно так, как от него ждут. Он бы метался, отрицал и сбежал в любой другой момент, отстоял бы честь и свое имя. Сейчас Джисон не помнит и не знает ни чести, ни имени, ни своих грехов. Он просто готов отплатить. - Я... ш..шлюха - на выдохе скользит невольный стон, виновный, близкий к покаянию. И Минхо пока принимает. Голодным и злым волком, рвано впивается в чужие губы, сминает невыносимо жадно и кусает со жгучей болью, вылизывает, врывается в рот, исследуя целиком, толкаясь языковым щупальцем и заставляя заполнять горячее пространство вибрацией таких звуков, на которые только способен Джисон. Минхо растягивает и искушает, так и не позволяя касаться, выпускает чужие запястья, на которых красуется слабый синий след. Джисон восхищен и взволнован, но не успевает выдохнуть, как Минхо подхватывает под бедра, стискивая пальцами для новых рисунков. Он машинально хватается за вздутые руки, чтобы не упасть, пока Минхо несет в спальню. И обманет себя, если будет касаться, чтобы не ослушаться. Джисон отрывается от неги горячего тела, когда его выбрасывают в кровать, ту мягкую, гладкую и нежную, что видела их историю, с первого танца губ до первой животной страсти. Теперь она почему то бьет, заглатывает и сковывает кожу, точно правда никогда не отпустит. Точно готова выбить до капли боль, слезы и даже душу. Оставить ничем не стираемую печать на простынях, подушках и матрасе, пропитать настолько, чтобы другие на ней сгорали. Эта постель подчиняется пламени двух огней, что сжирают и когда то целиком поглотят друг друга. Со жгучим гневом и распыляющей воздух страстью Минхо вскидывает стройные ноги, терзает до синяков, кусает до красных отметин, всасывает до крови и вылизывает до мольбы, до губительной боли наслаждения. До белеющих костяшек пальцы стискивают простынь, вишенкой к адовому торту. Джисон откидывает голову, призывно открывая шею, ведь не терпит, не хочет тянуть, капризно вскидывает бедра, за что получает по ним болезненный шлепок. Знал, что получит. Минхо притягивает к себе за щиколотки, слишком быстро, но Джисону успевает стать пусто. Ногти скользят от скул к шее, хищно и хитро, рисуют розовые змейки, глубже, пока не окольцовывают прочными тисками. Джисон забывает дыхание, не от порочного удушья, а от взгляда, на который наконец натыкается, проницательного до костей, холодного и раскаленного, с собранными внутри всеми красками пресподней и до природного ужаса пустыми. Он забывает время и, возможно, сейчас растворится, пока не теряет глаз и не выплывает. Минхо нарочно возвращает, не дает милосердия, чтобы прильнуть к уху и выгравировать только одно. - Ты мой.