Солнечные лучи любят чёрный цвет

      Стук печатной машинки каждый вечер был чем-то, что наполняло эту комнату уютом, а не привычной головной болью для Энид. Она уже даже его и не замечала, погруженная в свой блог в социальных сетях. Лишь изредка отвлекаясь от яркого экрана телефона, взгляд опускался в полумрак комнаты и скользил по спине и затылку Уэнсдей. А после этого улыбка всегда мягко касалась губ. Когда Энид начала замечать за собой это, то отворачивалась, расцветая в лёгком смущении. Сердце стучало громче обычного, а трясущиеся пальцы пытались напечатать новый пост, собирающий все сплетни в академии за последние несколько дней. Но стук печатной машинки так и доносился до ушей, перемешивался с биением сердца, и эта мелодия вынуждала найти наушники, включить абсолютно любую песню на всю, тихонько проклиная себя за музыкальный вкус, почти всецело состоящий из попсовой музыки про любовь.       Нет, конечно, Энид понимала, что Уэнсдей очень привлекательная, за ней уже бегали двое парней, но всё же эти чувства смущали. И одновременно огорчали потому что у такого человека, как Уэнсдей, нет нужды даже в дружбе. Про отношения можно и совсем забыть. Возможно, она думает, что любовь — проявление слабости. И, как все знают, Аддамс никогда её не проявляет.

Или нет?

      В один вечер в комнате было слишком тихо. Настолько, что даже несколько тревожно. Энид не понимала, что именно не так, но вскоре пришло осознание. Нет привычного сосредоточенного стука клавиш. Лишь гнетущая обеих тишина. Точнее, Энид она совсем немного тревожила, а вот Уэнсдей уже угнетало то, что она совсем не может сосредоточься на романе в последнее время. Возможно это было мало заметно, но с каждым днем получалось писать всё меньше и меньше. Время, проведенное за написанием романа, заметно сокращалось. Девушка в один момент доходила до пика, когда дальше пары слов прогресс не двигается, вынуждая доставать лист из машинки и сминать его в руках, после отправляя в мусорку. Но никто не знает, даже не догадывается, что любые теплые мысли о Энид тоже отправляются в мусорку, в ту же, где и смятые листы, совсем не запятнанные чернилами.       Когда мысли о соседке по комнате стали такими теплыми? Когда Уэнсдей из-за них провела свою первую бессонную ночь? Пожалуй, и это тоже никто не знает. Девушку волнует лишь сама ситуация, а не её истина — первое звено в цепочке химических реакций в мозгу. И вообще, Аддамс находит странным то, что эти реакции происходят в голове, а заставляют волноваться и болеть именно сердце. Возможно, его биение было самым тихим звуком в жизни девушки. Даже смех она слышала чаще, но, конечно, не свой. Чужой, где-то на улице, проходя мимо таких глупых и беззаботных людей, не обремененных своим существованием, смех друзей, отца и матери. И даже сейчас, думая о смехе людей, всплывает, а после безжалостно утягивает на дно образ Энид. От её простой вежливой улыбки и до яркого и громкого смеха, что был вызван какой-то абсолютно глупой и не значительной вещью.       Уэнсдей спешно встает со стула. Слишком резко. Это не остается без внимания. Скрежет ножек о пол, такой мерзкий, неприятный звук, что заставляет вздрогнуть и Энид, что вела активную переписку с кем-то в телефоне, и Вещь, что мирно лежал на столе.       — Всё в порядке? — Энид присаживается на постели, обеспокоено оглядывая растерянную девушку. Видно, что ответ на вопрос отрицательный.       — Да. — Но получает она все равно положительный.       И даже нет обиды на эту ложь. Энид знает, что вся призма чувств Уэнсдей скрыта под темным полотном безразличия, что тонкими узлами прошито сквозь теплое сердце. Однако полотно не может скрыть всего. Может, оно и спрячет сердце, не позволит призме пропустить свет и превратить его в яркие разноцветные лучи, но все равно мышца сокращается. Сердце бьётся. Это не спрятать, его не удержать. Только если умереть. Вот только тогда стук больше никогда не будет существовать, позволив обрести вечный покой, переходящий в гниение.       Уэнсдей покидает комнату, выходя на балкон, её взгляд даже не встретился с лицом Энид. Она смотрела куда угодно, но не на девушку.       Прохладный ночной воздух заставляет всю кожу покрыться мурашками. Он забирается под полосатую футболку, проходится ласковыми, но холодными движениями по животу и выше, забирается в плотные рукава черной толстовки, везде остужая кожу. Единственное, что не в его власти — залезть в голову и охладить разгоряченный рассудок. Уэнсдей поднимает голову вверх, отдавая свой взгляд россыпи ярких звёзд и полумесяцу.       Романтики ищут выражение любви в звёздах, пытаясь достать до них рукой. Только вот они не знают, что все они давно мертвы. Нашему взору открыта лишь картина далекого прошлого, что никогда не сможет нас догнать. Уэнсдей ловит себя на мысли, что присуща лишь романтикам с ветром в голове.       Энид ощущается как один из этих ярких отблесков на тёмном небе.       Она — звезда, к которой все тянут руки, на которую смотрят и в ответ на её сияние мягко улыбаются.       Пожалуй, единственным отличием будет то, что звезды видны лишь ночью, а Энид сияет всегда. Тогда она скорее солнце, тёплыми лучами озаряющее всё вокруг. Она согревает, пусть иногда и настолько сильно, что хочется скрыться в тени. Ведь солнечный свет больше всего любит чёрное. И это несколько забавно, ведь люди, что носят темные вещи, зачастую не терпят солнце, предпочитая ему небо, сокрытое под серыми облаками, предвещающими дождливый вечер.       И вот лучи солнца выходят на балкон, а пальцы Уэнсдей сжимают холодные перила ограждения. Мысленно девушка уже упала вниз, минуя все преграды. Она держалась за свою надежду до последнего. Она искренне верила, что чувства ей чужды. Но раз за разом жизнь, словно подшучивая, показывает обратное, ослабляя нити полотна, скрывающего сердце, чтобы в один момент совсем сорвать его. Этот момент еще не наступил, но Уэнсдей понимает, что она близка к нему. И это пугает гораздо больше, чем любая смертельная опасность. Смерть в принципе не пугает Аддамс, хоть и все остальные люди на этой планете как раз и страшатся больше всего именно её. На первом месте все же…       Сблизиться с кем-то. Потому что это бесстыдно обнажает все слабые места, концентрируя их на одном лишь человеке. Потому что это заставляет открыться, быть честной, говорить абсолютно всё, даже нелепые малейшие переживания и страхи, которых ранее не было. Или были, но в миг сгорали до тла под давление из хладнокровия, что обжигает сильнее всего. И оставался лишь пепел, что стоило только сдуть, чтобы не мешался.       — Ну и холодно же по ночам, да? — Если не знаешь, как начать диалог, то начни его глупо и неловко. Энид мягко улыбается, но в ответ лишь взгляд быстро оглядывает её с ног до головы и вновь возвращается к пейзажу, опускаясь от звёзд к густому лесу, где нет и надежды на лунный свет, среди густых ветвей, жадно поглощающих вид на небо.       — Тогда не стоит выходить на балкон. — Так странно, что этой ночью от холода не спасает даже яркий вязанный свитер. Пусть его рукава и плотно прилегают к запястьям, а воротник окутывает шею, но все равно через низ ветер тоже решает коснуться кожи, а после и заставляет пальцы мелко дрожать. Все же девушка совсем не привыкла к прохладе, вместо нее предпочитая тепло.       — Я захотела поговорить с тобой, поэтому и вышла. — Шаги медленные и тихие, девушка подходит к Уэнсдей. Энид осторожна в своих действиях, потому что неосознанно боится спугнуть Аддамс. Пусть это и звучит до жути абсурдно.       — Говори. — Бежать некуда. Если с Вещью легко разорвать диалог, то с Энид это почти невозможно. Она сможет добиться, чего хочет.       И если первые дни Энид только раздражала и не вызывала ничего, кроме холодного взгляда, что редко оглядывал её. То сейчас тепло на душе из-за нахождения рядом с ней невозможно унять. Эти чувства вызывают сильную растерянность, выбивают из привычного настроя в жизни. Разбавляют черный цвет большим количеством белого, вынуждая его стать серым.       — Вещь заметил, что с тобой что-то не так в последние дни. — Уэнсдей только открыла рот, чтобы вновь дать пустые обещания о том, что всё нормально, но Энид в мгновение её перебила. — Я знаю, что ты скажешь. «Все нормально, он просто выдумывает». — Энид немного понижает голос и делает его более монотонным, пытаясь изобразить Уэнсдей. Она хихикнула после этой реплики и потом убрала улыбку с лица, вновь стараясь быть серьезной и словно сквозь холодную стену, предать свои теплые прикосновения Уэнсдей, стоящей по ту сторону. — Для тебя в новинку иметь дружеские отношения с кем-либо и делиться чем-либо тоже. Но это все не показатель твоей слабости, ты всегда можешь мне рассказать обо всём. Я — последний человек в списке на осуждение твоих эмоций.       Энид словно попадает под порыв сильного ветра эмоций. Воодушевленная, она мягко накрывает своей ладонью ледяную руку, что все также мирно лежит на перилах. Чувствует, что ладонь напряглась и мысли разрывают на части. Хочется извиниться и держать руки при себе… Но их прикосновения случаются так редко, что это сводит с ума, и Энид не может унять свой тактильный голод, растущий в геометрической прогрессии. Она, конечно, тушит его, обнимая своих друзей, но… Хочется не этого.       Уэнсдей молчит, смотря на их руки. Две холодные ладони согреваются, тепло словно обжигает. Не руку — сердце. Полотно не срывается с сердца, оно начинает сгорать. Это страшно, потому что сердце тоже горит.       Энид, не выдержав смущения из-за их первого длительного прикосновения и мертвой тишины, которым оно сопровождается, просто убрала руку. Завела ладони за спину, неловко потирая их и переминаясь с ноги на ногу.       — Если тебе некомфортно, то ты могла сказать… — Энид виновато опускает голову вниз, смотря на свои яркие и теплые махровые носки. Чувства напоминают те, когда зимой ты держишь в руке снег достаточно длительное время без перчаток. Кожу начинает больно щипать. Ощущения, подобные ожогу, только огня нет. Сплошной холод. Вскоре пропадает даже сильное покалывание, совсем не позволяя чувствовать пальцы. — Прости.       Это звучит слишком жалко и подавлено, но контролировать эмоции — совсем не то, чему учили Энид. Так что она читается как открытая книга.       — Не нужно. — Уэнсдей смотрит на опущенную голову и вина просачивается по венам, как яд, медленно убивая. Девушка считает себя плохой подругой, потому что даже когда ей просто нужно поделиться тем, что томится на её душе — молчание сковывает в прочные цепи и прибивает руки гвоздями к стене, совсем не позволяя высвободиться.       — Что? — Энид поднимает голову и непонимающий взгляд ищет ответы в темных глазах напротив.       — Извиняться. — Уэнсдей некоторое время молчит, просто поддерживая зрительный контакт. Они раньше часто могли просто подолгу смотреть друг другу в глаза, особенно во время всех самых жарких споров. Пронзительный взгляд Уэнсдей словно был самым главным её аргументом, рано или поздно заставляя Энид сдаться под его напором. Но сейчас… Их зрительный контакт ощущается совсем иначе. Впервые его не выдерживает Уэнсдей, вновь возвращаясь к пустоте среди ветвей деревьев, не одаренных лунным светом. — Ты не сделала ничего, за что стоит просить прощения. Разве ты и сама не понимаешь этого?       — Но ты совсем ничего не сказала, поэтому я и подумала…       — Просто молчать легче. — Пока сердце продолжает гореть, и языки пламени совсем не щадят его. — Я привыкла к этому и не вижу ничего плохого.       Энид думает, стоит ли сказать.       Шаг ближе.       — Я волнуюсь за тебя.       Уэнсдей теряет плотную маску, скрывающую все эмоции на лице. Она трещит и её осколки словно впиваются в кожу. Это не больно, но оставит шрамы, как напоминание, что все маски рано или поздно треснут и не в пользу человека, что их носит.       Во взгляде виднеется живой блеск, а рот приоткрывается от удивления.       — Не стоит. — Энид словно теряет все свои яркие краски, когда раз за разом получает отказ от Уэнсдей или просто когда та отстраняется, робко отступает, не позволяя сблизиться. — Я сама могу позаботиться о себе.       — Конечно… — Мягкая улыбка, слегка измученная, невольно показывающая лёгкую горечь от произнесенных слов. Глупо надеяться, что Уэнсдей когда-нибудь будет честна с ней. Когда-нибудь сорвет это несчастное черное полотно с сердца.       Вот только оно уже сожжено, а Энид об этом не знает. Но это лишь вопрос времени, когда она заметит. Заметит, как внутри Уэнсдей ярким пламенем полыхают чувства, которые невозможно контролировать. Никто и никогда не сможет взять в свои руки огонь и навсегда его там удержать.       — Думаю, что стоит пойти спать. — Возможно, так упал лунный свет, или же во взгляде Уэнсдей действительно было сожаление. Она отошла от перил и пошла ко входу в комнату.       В любом случае, тревога о том, что что-то не так, у Энид только усилилась, заставляя почувствовать свою ничтожность. Человек, что всегда был спасательным кругом и надеждым плечом для остальных, не может взять за руку всего лишь одного и вытащить из холодных волн.       — Ты понимаешь ведь, что убегать от своих мыслей и от людей не помогает. Может раньше тебе действительно и было безразлично абсолютно на всё, но сейчас всё изменилось. Не будь трусихой и признай это. — Энид не может. Обида срывается с её губ, обнажая правду лезвием к коже.       — Некоторые вещи не стоят того, чтобы их озвучивали. — Они не смотрят друг на друга, стоят спинами. Ладонь, что прежде лежала на холодном стекле, надавила на него, вынуждая открыться и впустить в тепло комнаты. Девушка осторожно вошла внутрь и тут же легла на постель. Она отвернулась к стене и просто создавала в ней дыру своим взглядом. Уснуть не получается. Виной тому чувства на душе и скулёж со всхлипами, слышимый сквозь тонкий витраж.       Это просто невозможно.       Была бы Энид более стойкой, не такой чувствительной, то всё было бы проще. Возможность молчать о своих чувствах, пока цветы на душе совсем не сгниют, имела бы место. Но а сейчас… С каждым слышимым жалобным всхлипом мозг всё больше и больше уступает своё место сердцу. Позволяет достигнуть точки кипения.       Витраж вновь приоткрывается с характерным ему скрипом. Тихие шаги до постели, тяжелое дыхание из-за заложенного носа. И между всеми этими звуками такое тихое, казалось бы, совершенно не выбивающееся из атмосферы:       — Я влюблена в тебя.       Энид замирает. Она словно оцепенела.       Ветер заставляет листву деревьев шуршать и сам по себе завывает за окном. Тяжелое дыхание Энид, скрип досок под ногами. Всё это создает хоть какой-то шум в данный момент, но не имеет никакого значения. Вещь решает быстро покинуть комнату, показывая жестами, что у него появились дела. Всё-таки это личное, момент только для двоих.       — Мне сейчас не послышалось? — Энид осторожно присаживается на постели и смотрит на затылок Уэнсдей.       — Нет. — Пальцы сжимают одеяло, предательски дрожа. — Это было именно тем, что не стоит озвучивать.       — Но почему?       — Ты можешь представить меня в качестве девушки? Согласись, это невозможно. — Уэнсдей поднимается на постели и сидит на ней, смотря прямо на лицо Энид. В полумраке сложно заметить эмоции на другом конце комнаты.       — Можно я сяду рядом с тобой? — Уэнсдей кивает. Девушка садится рядом, болтает ногами, что свисают с постели, и осторожно касается руки Аддамс. Замерзшие кончики пальцев помогают ладони разжать одеяло. Они берутся за руки и переплетают пальцы. — Я не соглашусь с тобой. И не потому, что я люблю спорить с тобой, а просто… — Светлая голова Энид ложится на тонкое плечо Уэнсдей. — Я думаю, что… Чёрт.       Синклер тяжело вздыхает, а после тихо смеется, свободной рукой прикрывая свой рот.       — Извини, мне кажется, что я сейчас взорвусь от эмоций, поэтому сложно подбирать слова. Я тоже влюблена в тебя и хотела бы дать нам шанс.       Уэнсдей понимает, что бушующий огонь на сердце стих до мягкого тепла, приятно укутывающего душу. Она попадает под влияние эмоций, словно заражаясь импульсивностью от Энид.       Свободная ладонь ложится на подбородок Энид, поднимая её лицо со своего плеча. Взгляды пересекаются на несколько мгновений, даря друг другу жизненный блеск и обнажая все страхи, а после почти синхронно прикрываются с нежным и неловким касанием губ.       Всё, что было до этого, потеряло свой смысл, свои краски. Нежный и трепетный, заставляющий сердце стучать быстрее, а дрожащие руки — гладить щёки, поцелуй дарит совершенно новые, более яркие цвета миру. И Уэнсдей, прежде не терпящая всё, кроме оттенков черного, не против.