Я буду солнце лить свое, а ты — свое, стихами

И скоро, дружбы не тая, бью по плечу его я. А солнце тоже: «Ты да я, нас, товарищ, двое! Пойдем, поэт, взорим, вспоем у мира в сером хламе. Я буду солнце лить свое, а ты — свое, стихами». Стена теней, ночей тюрьма под солнц двустволкой пала. Стихов и света кутерьма сияй во что попало! Устанет то, и хочет ночь прилечь, тупая сонница. Вдруг — я во всю светаю мочь — и снова день трезвонится. Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!

«Я спрашиваю тебя: что бы ты стал делать на моём месте? Скажи мне. Скажи, пожалуйста. Но для тебя всё это так далеко. Твои пальцы перелистывают одну за другой страницы, которые как-то связывают мою жизнь с твоей. Твои глаза в безопасности. Эта история — просто ещё одна глава в твоём воображении. А для меня это здесь и сейчас», — перелистнул я страницу книги. Высказывание показалось весьма и весьма правдивым. В конце концов, потому, что я сам испытывал нечто подобное. Считается, что задача писателя труднодостижима, но на самом деле это проще, чем кажется. Намного проще. Автор лишь дает шанс своему воображению, дает своим героям жизнь, и все. В дальнейшем автору остается только наблюдать за результатом. Литература, как и жизнь, не имеет конца. Она беспредельна, как вселенная, и даже вечна, в отличие от людей. В романе можно уложить множество судеб, хоть по частям, хоть всецело. Причем весьма и весьма разных судеб. Я не смог бы назвать его ни положительным, ни отрицательным, как и остальные, что примечательно. Моя приятельница, Лариса, когда я рассказал ей о предстоящем замысле назвала будущего главного героя приспособленцем себе на уме. Моя невеста, Наташа, отметила, что его жаль. Я не согласился бы ни с тем, ни с другим. Он был круглым отличником по имени Влад Миронов, бравшим даже олимпиады областного уровня. Он был вежливым и остроумным, но гордым одиночкой, умеющим держать дистанцию даже с близкими людьми. Лариса права насчет высокомерия, но это не мешало чуткости. Наташа права насчет одиночества, но это отнюдь не доставляло моему герою хлопот и даже радовало. Он не мелочился при выборе девушек и принял первую красавицу класса — Марию Гордееву. Внешне эта девушка казалась настолько хрупкой и нежной, что мне бы непременно захотелось подарить ей книгу «Принцесса на горошине». Длинные золотые кудри безупречно сочетались с карими глазами. Теплый «шоколадный» взгляд Маши радовал и позволял забыть обо всех проблемах. Утонченной обладательнице очаровательных глаз всегда хотелось говорить правду и только правду. Лёгкая бледность придавала ее образу изящества и фарфоровой хрупкости. Никогда не мог бы представить Машку, бегавшую босиком в лагере, если честно. Мой герой боготворил избранницу всеми фибрами души. Они постоянно были вместе, что бы ни происходило и куда бы ни шли. «Шоколадные» глаза Марии сияли неподдельным счастьем. Влад неоднократно защищал Гордееву от хамства Вовки Солнцева, которого весь класс дружно прозвал «Вовчикусом» за вопиющую грубость и глупость. «Был сынок у маменьки, медвежонок маленький», но не суть. Влад всегда находил общие темы для разговора с Марией и не скрывал, что счастлив её появлению в своей жизни. Он срывал ей кувшинки и, кажется, был счастлив, замечая лучезарную улыбку самого близкого человека, предлагал прогулки под луной, поддерживал в трудные минуты. Представляя, как доверчиво Машка прижимается к его плечу, я надеялся, что они, наконец, обрели счастье, если бы Влад не забыл про одно «Но». При всех своих достоинствах Маша весьма болтливая и капризная особа. Богатая дочка, как говорится. В определенный момент Влад не сдержался и поставил вопрос ребром, на что Машка объявила бойкот. Дальнейшее развитие событий я пока не дописал. Они появились каким-то странным образом. Во сне. Причем в настолько явном сне, что немудрено спутать с реальностью. Как всё-таки быстро идет время. Только что было лето и опять «Здравствуй, осень!» Сейчас ты идешь на школьную линейку и даришь цветы классному руководителю с улыбкой на лице, а потом с нетерпением ожидаешь того момента, когда заканчиваются уроки и вообще вся эта учеба. Лицемерно? Хм… Жизнь склонна к лицемерию и не только в плане образования. Школьный двор походил на цветник из-за большого количества букетов, что принесли многие ученики. Я не исключение. Этот самый цветник шевелился и гудел. Пробираясь сквозь толпу малолеток в парадных костюмах, я искал глазами наш десятый «Б». Мне это удалось довольно быстро. Не успел я поздороваться с мальчишками, как ощутил, что в меня кто-то врезался. Та-ак, вернулась старая школьная жизнь! Обернувшись, я заметил каоеглазую хрупкую блондинку. Мария Гордеева, чьи золотистые волосы слегка трепал ветер, всегда была и оставалась обворожительно прекрасной девушкой. — Привет, — проговорила она высоким мелодичным голосом, словно подражая какой-то певице. — Как прошли каникулы? Идеально. Тебя в них не было. — Отлично, — равнодушно заметил я, слегка улыбнувшись. Видимо, надежда вернуть былые отношения еще не оставила ее. Забавно. К ней подоспели подружки, за что им спасибо, а я ввязался в разговор с Женькой, что являлся моим лучшим другом, а друзей у меня было мало. Больше приятели или просто знакомые… Разумеется, поняла, что дело движется к провалу, и постаралась принять меры. Тем не менее, Мария не была бы Марией, если бы обошлась без хвастовства и полунамеков. Разумеется, она всегда могла бы просто извиниться, но считала, что сначала нужно привязать избранника к себе как можно крепче. Избранник быстро это понял и игра обернулась против самой Марии. — Я хотела бы обсудить довольно странный случай, пока перемена, — важно объявила тем временем Мария, перелистывая учебник. — Разумеется. Тяжек гранит науки. — Именно, — весело отозвалась Мария. — Написано в учебнике: в 9 — 11 веках в странах Западной Европы сложилась феодальная раздробленность. Потом параграф — Жизнь крестьян. — В полном разгаре страда деревенская… Доля ты! — русская долюшка женская! Вряд ли труднее сыскать. Таня и Женя прыснули. Соня тоже не удержалась от улыбки. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним, — откинулась на стуле Маша. — Проснись и пой, проснись и пой, попробуй в жизни хоть раз — Не выпускать улыбку из открытых глаз. Пускай капризен успех, он выбирает из тех, кто может первым посмеяться над собой. Пой засыпая, пой во сне, проснись и пой. Соня бросила на одноклассницу быстрый взгляд. Маша пела настолько точно и мелодично, что в успехе и продолжительности занятий не было никакого сомнения. Наверняка еще с малых лет Маша поставила себе задачу научиться петь и задача стала былью. Слишком ровное попадание в ноты, слишком поставленный голос для начинающей. — Зачем обязательно смеяться? — вторил я. — Все свои, в конце концов. Видишь: из каждых ворот Спешно идет обыватель. Всё-то знакомый народ, Что ни мужик, то приятель. — Приятного знакомства, — проворчала Маша. — Боже, Царя храни, — патетически продекламировала она. — Так вот, потом… Потом параграф — жизнь и обычаи феодалов, что они жили в каменных замках и воевали друг с другом. 9 век начало, 11 век конец. 10 век середина. Значит, расцвет феодализма должен состояться в 10 веке! — Но почему? — не удержался Женя. — Еще массовой добычи камня не было. — Тогда зачем дурят? — не сдавалась Маша. — Машенька, в том и дело, что общество сложнее, чем схема Маркса, — нарочито равнодушно заметил я. — Маркс придумал обобщённую схему для анализа. А в чистом виде такого не было. — Кстати, — бросила Сонька, слегка задев Гордееву локтем. — Относительно Некрасова. Никогда не могла его понять. С одной стороны, обратить внимание на тяжелую жизнь крестьян, конечно, стоило. Но стоило и верить в лучшее. — У нас с Владом не в Некрасове дело, — махнула рукой Мария. — Но согласна. Сколько можно горевать? Сколько можно страдать от своей участи? Есть проблема — решай, слезами горю не поможешь. Теория не может оставаться теорией раз и навсегда. Каждая идея в любом случае должна перерасти во что-то большее и состояться. Именно поэтому я, в конце концов, решил окончательно заняться своими героями и поставил себе цель завершить дело не позже, чем до наступления Нового Года. Праздника, когда, как считается в детстве, сбываются все мечты. Разумеется, все мы давно повзрослели, душа несколько огрубела, а взгляды на жизнь стали циничнее, однако где-то в далеком уголке нашей души все еще теплится маленькая надежда на чудо. Чудо, которое все мы ждём накануне каждого Нового года, ведь в каждом взрослом человеке осталось что-то детское… А мне иногда кажется, что взрослые нуждаются в сказке не меньше, чем ребята, а то и больше. — Дорогой, не витай в облаках, — нежно рассмеялась Наташа. — Я на утренник. — Ты затмишь и Афродиту, не то что Снегурочку, — улыбнулся я, подавая невесте бежевое пальто. — Обязуюсь сделать сказку былью, — бросила Наташа, поправляя белую шапку. — Сказка ей уже стала. Ставлю десять против одного, что руины на Пафосе остались некогда считались Вашим храмом. Наташа, по Пушкину, казалась «гением чистой красоты». Изящная и стройная, она казалась настолько хрупкой и невесомой, что даже неосторожное прикосновение могло бы вызвать синяк. На белоснежном тонком лице в обрамлении золотых волос сияла задорная улыбка. Больше всего меня, однако, удивляли ее глаза. В добродушном и нежном «шоколадном» взгляде, казалось бы, сосредоточена вся её душа. Мне не составляло ни малейшей сложности узнать, когда она не в настроении, а когда счастлива. Наташа всегда казалась тем редким человеком, с кем и горе не горе, и беда не беда. Человеком, который одним своим появлением может подарить тепло и счастье. Едва увидев столь прелестную и искреннюю личность, я полюбил ее всеми силами души. Образно говоря, некая невидимая нить связала нас с невестой раз и навсегда, и мы даже не помышляли разорвать её. Разумеется, было бы странно не упомянуть, что Наташа, учитель русского языка и литературы, стала моей извечной вдохновительницей и музой. Я посвящал ей практически все свои произведения. В общем, «C’est bien beau ce que vous venez de dire». Проводив невесту, я решил выпить чаю, но, едва зайдя на кухню, застыл на месте. За столом сидел высокий юноша лет семнадцати. Черные волнистые волосы чуть оттеняли бледную кожу. Глаза цвета небесной синевы, в обрамлении длинных ресниц, взирали одновременно нахально и трогательно. Гость нарядился изысканно и просто — черные брюки и белая рубашка. Это, казалось бы, не просто гость… Это гость, которого я — я! — я сам и выдумал. Невероятно. Немыслимо… Может, я уснул? — Здравствуйте, Борис Павлович, — сказал он. — Здравствуй, — медленно кивнул я, словно не веря самому себе. Если это сон, то на редкость явственный. — Позволь, но… — Откуда мне известно Ваше имя, и как я здесь оказался? — невинно улыбнулся гость, опустив «небесные» глаза. Разумеется, я знал ответ на свой вопрос, но…это невозможно. Абсолютно невозможно. Неужели, прости Господи, у меня начинаются галлюцинации? — Естественный вопрос, молодой человек, — бросил, наконец, я, стараясь говорить как можно равнодушнее. — Было бы непростительно забывать того, кто тебя создал, — мягко улыбнулся он. В равнодушных голубых глазах мелькнула искра. — Я благодарен вам, потому и пришел. Влад Миронов. — Придется поверить на слово, — пробормотал я. Чего только не случится в преддверии Нового года! — Ты никогда не озвучиваешь цель с первого раза, — я позволил себе слегка засмеяться. — Так что выкладывай. — Вы верите в любовь? — бросил гость «небесный» взгляд, одновременно равнодушный и проницательный. — Смотря что ты под этим понимаешь, — неспешно ответил я. — Любовь не требует безумной страсти, вопреки всеобщему представлению. Не сказать, что нас с Натальей день ото дня сжигало необъятное пламя. Разумеется, по юности я носил невесту на руках, но, по большому счету, мы не теряли ни сдержанности, ни самоконтроля. Я всегда был убежден, что истинное счастье не требует публичности. Главное, чтобы двое искренне радовались и шли по жизни рука об руку, осознавая себя единым целым. Любовь чувство сокровенное, трогательное и тихое. Если же требуется демонстрация, ответ прост — на душе пусто. — Как сказать, — слегка насмешливо заметил Влад. — Казалось бы, с Ангелиной Арсеньевой можно поговорить обо всем на свете. Казалось бы, она всегда поймет и примет. Казалось бы, прохода не давала, но стоило на горизонте появиться, что называется, юному дарованию по имени Ярослав Гончаров, так всё… Нет, Ангелина не устраивала сцен и не пыталась объясниться, — пожал он плечами. — Она просто — напросто пропала со связи. И куда, казалось бы, девается необыкновенная верность до гроба? Ответ на этот вопрос весьма прост и прозаичен: её нет. У Ярика с Арсеньевой также ничего, — горько усмехнулся он. — Не вышло. К счастью. — Это и не любовь, — тихо проговорил я. — Страсть. Влюбленность. Но не более того. — Разумеется, — уверенно, но быстро отозвался юноша. — Но как определить? — даже если по его интонации сложно было бы узнать, о чем он думает, заинтересованный и встревоженный взгляд выдавал хозяина с головой. — Любовь не требует ни спешки, ни демонстрации, ни замен. Ангелина не считала отношения чем-то серьезным, если уходила настолько легко и даже не напоминала о себе. Нельзя починить то, что не сломано, не правда ли? — Я и не собирался, — тепло улыбнулся гость. — Я по поводу Маши. Думал, мне удастся её забыть точно также, как Ангелину. Безуспешно. Тем более, что Маша напоминает о себе практически каждый день и мы учимся в одном классе. Я вздохнул — а пытается ли? Что, если самого по сей день влечет к Маше? Если было, что терять, это не забывается. Тем более, настолько быстро. — Знаешь, я ведь могу сочинить кого угодно, — слегка самодовольно протянул я. Хвастливо? Разумеется, но кто хоть раз в жизни не прихвастнул? Если такой человек и есть, то явно лукавит. Это было бы даже забавно. — В том числе и для тебя. Роль Маши изначально планировалась для Сони Зайцевой. Если персонажи беспрепятственно могут являться без моего ведома, что помешает, когда позову их сам? Попытка не пытка — я представил образ Соньки и махнул рукой. Интуиция не обманула — в следующую секунду перед нашими глазами возник хрупкий женский силуэт, состоящий из множества золотистых искорок. Постепенно сие создание материализовалось в невысокую шатенку. Взгляд больших серых глаз казался робким и доверчивым. София хлопнула глазами и кротко улыбнулась. — Здравствуйте, — тихо, но добродушно, пробормотала гостья, теребя в тонких пальчиках коричневый шарф. — Чем… чем обязана? — Нет, — быстро отозвался Влад, даже не глядя на претендентку. — Шибко робкая. Я махнул рукой, и Соня исчезла, словно её и не было. — Или для Алины Ветровой. Впорхнула высокая белокурая девушка, чьи золотые волосы были заплетены в тугую косу. Она была одета в темно-синее узкое платье в белый горошек, кончающееся чуть выше колен и белые туфли-лодочки. Яркости добавлял оранжевый ремешок. Как только она объявилась, на ее лице мелькнула легкая улыбка. Травянисто — зеленые глаза смотрели изучающе, словно их хозяйка хотела заглянуть в душу каждого одноклассника. Вздернутый носик придавал ей сходство с лисой, а тонкие черты и длинные ресницы — с леди. — День добрый! — задорно улыбнулась гостья. — Благодарю за радушное приглашение, пусть и неожиданное, но тем лучше, — улыбнулась она с ехидной искоркой. — Рада представиться — Алина Ветрова. — Эффектно, но неестественно, — равнодушно заключил Влад, и не успевшая удивиться Алина Ветрова исчезла вслед за Софией Зайцевой. — Ты отказываешься потому что не находишь того, что видел в Маше, — вздохнул я. — Не лучше ли оригинал, чем многочисленные копии? — Маша редкий случай, — тепло улыбнулся собеседник. — Искренняя. Она всегда говорит то, что думает — ей можно доверять. Она не притворяется. Да, насмешливая, избалованная, но понятная. Своя. По-мне это куда лучше нежных кротких ангелов с вечным запасом добрых фраз. Если человек «святее Папы Римского», ему есть, что скрывать. Мне никто не был бы нужен, если бы только согласилась. Никто и никогда. Я не знаю, честно говоря, в чем дело, — опустил он глаза. — Я был бы рядом. Я бы дарил ей лилии. Белые… Ее любимые… — Полагаю, это неудачная шутка, — пожал плечами я. — «Я скакала пять дней, чтоб сказать, как Вы мне безразличны». Зачем ей за тобой бежать, если ты ей не нужен? — Опомнилась? — недоверчиво проворчал Влад. — Вот именно, — кивнул я. — Так преследовать можно только человека, которого не можешь отпустить. Учитывая, что и сам не позабыл. — Вы пробуждаете во мне сентиментальность, — весело отозвался гость. — Я и сам отдал бы все, что угодно, только бы она вернулась… Я улыбнулся. На ум само собой пришло стихотворение Асадова: Друг без друга у нас получается всё В нашем жизненном трудном споре. Всё своё у тебя, у меня все свое, И улыбки свои, и горе. Мы премудры: мы выход в конфликтах нашли И, вчерашнего дня не жалея, Вдруг решили и новой дорогой пошли, Ты своею пошла, я — своею. Все привольно теперь: и дела, и житье, И хорошие люди встречаются. Друг без друга у нас получается все. Только счастья не получается… Наш разговор прервал, как бы ни странно прозвучало, книжный шкаф. От книжного шкафа приближался вихрь искр, на этот раз, правда, радужных и переливистых. Не успел я полюбоваться столь любопытным зрелищем, как искры, постепенно соединяясь, образовали очертания человеческой фигурой. Радужный свет стал настолько ярким, что мне пришлось закрыть глаза. В следующее же мгновение рядом стояла… Маша Гордеева в бежевом пальто нараспашку. Длинные золотые локоны плавно струились по плечам. — Маша? — слегка робко проговорил гость, но глаза выдавали его с головой. — Здравствуй, — тепло улыбнулась Мария. — Вы заставили меня волноваться, Ваше величество. Я очень хотела бы знать, где Вы находитесь. — И как Вы догадались, прелестное создание? — Автор наверняка знает, когда и где находятся его герои, — нежно рассмеялась Маша. — Особенно в канун Нового года, — добродушно кивнула она мне. — Просто я очень хотела тебя найти. Больше всего на свете. — Да и Вы прекрасно знаете местоположение автора, — развел я руками. — Ничего не скроется. — Ты совсем замёрзла, — бросил Влад, неспешно взяв подругу за руку. Нежные пальчики гостьи вправду покраснели от холода. — Пустяки, — тепло улыбнулась Маша. — Забыла дома варежки. Минуту они просто смотрели друг на друга. Я всегда считал, что дать понять о своих чувствах и впечатлениях можно без слов. Не так уж важно, что человек говорит — настроение изменчиво как осенняя погода. Даже, пожалуй, быстрее. Поступки — гораздо важнее. — Хорошо, что не забыла голову, — проворчал Влад. — А если заболеешь? А простудишься? — Как заболею, так и вылечусь, — хлопнула пушистыми ресницами гостья. — Тем более, что есть, кому контролировать. Не правда ли? — бросила Мария не собеседника нежный «шоколадный» взгляд. — «Чтобы сделать соус из зайца, нужен заяц». А чтобы найти доктора, нужен доктор, — наставительно проговорил Влад. — Знаешь, — неспешно проговорила Маша, опустив ресницы. — Меня всегда интересовало, что произошло бы, если изменить финал? * Что, если бы Лиза не позволила тех, непоправимых, слов? Если бы не отправила к Дарье самолично. У неё были бы шансы? — И немалые, — раздумчиво проговорил Влад. — Лиза попросила бы больше никогда не расставаться, — опустила Маша пушистые ресницы. — Итак не расставались, — отозвался Влад и нежно прижал Машку к себе. — Они ведь не переставали думать друг о друге. — И не перестанут, — прошептала собеседница. — Никогда. — Полагаю, эта история закончена, и вам пора готовиться к Новому году? — заключил я. — Право создателя, — весело рассмеялась Маша, откинув голову. «Шоколадные» глаза сияли. — Как сказать, — махнул я рукой. — Автор может только предложить. В достойном произведении решение всегда остается за героями. Задача автора проста: дать им жизнь и наблюдать за результатом. И, должен сказать, результат впечатляет. — Спасибо, — тепло улыбнулась Маша — Но дело никогда не обойдется без Вашей помощи. — Чувствую себя Маяковским на даче, — добродушно признался я. — Пойдем, поэт, взорим, вспоем у мира в сером хламе. — Я буду солнце лить свое, а ты — свое, стихами, — вторила Мария. — Светить всегда, — весело подхватил Влад. — светить везде, до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца. Я знал, что больше никогда его не увижу, разве что в тексте, пусть и в своём же собственном. Я знал, что никогда не забуду этой встречи — ей–Богу, далеко не каждый день персонажи решают навестить автора, тем более не во сне, а наяву. Разумеется, он выдумка, МОЯ выдумка, но я знал главное — гость ушел счастливым.