Requiem of Pain.

– Ой-ёй. Разлитый кофе расползается по белому рукаву кашаи и сразу же нарекается любимым пятном в коллекции. Оно тут совершенно своё, среди ярких следов акварели и пастели, чернил и акрила. Выглядит приятно, пахнет вкусно. Светло-охровое, почти жёлтое, неровное, с подтёками. Красивое, но всё-таки руку жжёт. Неосторожный паренёк любезно отказывается от бумажных салфеток и даже не спешит идти отмывать уже остывший кофе со своих одежд. Всё-таки Визгэму – коллекционер, а коллекционеры от своего барахла не избавляются никогда и ни за что, даже если его можно тысячу раз окрасить заново и отстирать примерно столько же. Едва слышно извинившись, парнишка в своих разноцветных тряпках выходит на улицу. К великому разочарованию, он толком не успевает подумать о том о сём, погрузиться в пучину абстрактных мыслей или, на худой конец, установить контакт с астралом: из здания выходит толпа людей, не менее странных, чем сам Визгэму. Не так-то уж и просто связаться со своими личными ду́хами, когда вокруг шум да гам. Но не ради компашки фриков он тут стоит. Нет-нет, он ждёт абсолютно другого безумца. Все здешние – хаотичные, неуклюжие и слишком резкие, слишком кислотные. Но тот, другой, на их фоне чересчур спокоен, рассчётлив и мрачен. Дражайший коллега, единомышленник и, конечно, друг. И без того тихие улочки словно бы замолкают совсем, когда в проходе появляется сначала жуткая маска, а затем и всё остальное тело. Повек всегда был неестественно высоким: будучи на целую голову выше своего приятеля, ему приходится пригибаться, чтобы проходить в крайне неудобные дверные проемы. – Я уже тебя заждался, – Визгэму едва успевает идти за своим долговязым товарищем. – Как там у тебя дела с шитьём? – Хорошо. И тот, в целом, всегда немногословен. Тук-тук. Трость отбивает такт по мощёной улице, привычно безлюдной и мрачной. Белые по́лы кашаи шуршат и развеваются, словно голубиные крылья или хвост. Никому неизвестно, каким чудом эти двое нашли общий язык. Они даже не противоположны, ибо невозможно поместить их в какие бы то ни было рамки сравнений. Два совершенно разных существа даже по сути своей, однако, всё же нашли источник общей гармонии. Визгэму всегда передвигается неторопливо, беспрестанно оглядываясь по сторонам. Путается в длинных рукавах и по́лах одежд и спотыкается о шнурки своих пурпурных кроссовок, которые оказались на пару размеров больше его собственного. Но, как он считает, на такое грех жаловаться. Походка Повека же – воистину жуткое и в то же время гипнотизирующее зрелище. Шаг его совершенно бесшумен и неуловим даже для самого чуткого слуха, лишь шорох перьев да стук тонкой трости выдают того. И каждое движение его точно выверенно и безупречно поставлено, одновременно предсказуемо и внезапно в своём исполнении. Шаг – и он ступает на холодную землю, шаг – и его тощие пальцы впиваются в чью-то глотку. Даже тень его словно живёт отдельной жизнью. И, будто даже не идёт, он невесомо плывёт над землёй, окутываемый горьким туманом. – Наверное, здесь и разойдёмся? Визгэму останавливается и аккуратно поправляет слуховой аппарат, задавая уже привычный вопрос и поглядывая в окна своего домика. Ответ каждый раз случаен. – Зайдём ко мне, – Повек задумчиво вглядывается в родное здание на другом конце улицы. – Ты кое о чём просил. – Да, точно. Прости, я не помню даже то, что было утром, дружище. Глухой музыкант тихо смеётся и дальше следует за своим приятелем вдоль жилищ других фриков. От кислотно-ярких до мрачных и угнетающих, они все так разнятся меж собой, что перестаёшь понимать, один ли это район, или же абстрактная смесь разных. Бирюзоватая луна отражается на бледной-бледной коже и стёклах очков. Под ногами – брусчатка да лёгкий дым, над головой – небо, вечное в своей тьме и холоде. Ключ неспешно проворачивается в замочной скважине, одинокий фонарь потрескивает и напряжённо мигает. Появление Повека на пороге дома подобно появлению вампира в дверях собственного замка, где каждый кирпичик, каждая арка, каждый уголок дышут бессмертным величием. За стенами и под полом обители скребутся её вечные жильцы – неистовое отчаяние и сдержанное безумство. Тук-тук. Трость, постучав по винному ковру, отправляется в зонтницу на своё законное место. Не снимая фрак, хозяин дома направляется вверх по лестнице, жестом приглашая Визгэму пройти с ним. – Зачем тебе отдельная комната для инструмента? – тот говорит почти шёпотом, словно боясь повредить хрупкую паутину-тишину. Ответа нет. Непроглядный коридор ведёт к одной-единственной нужной двери. – Присаживайся. Тяжёлые бархатные шторы полностью перекрывают свет с улицы. Дорогая зажигалка в руке скользит от одной свечи к другой, от браны к бране. Тени предметов и музыкантов дрожат на стенах скорее от волнительного ожидания, нежели от природного страха. Не издавая ни звука, музыкант снимает перчатки, бережно кладёт их на край софы рядом с Визгэму. Невольно он замечает, как тот увлечённо рассматривает чужие худощавые руки. Такой взгляд порой сбивает с толку, но Повек знает: это исключительно эстетический интерес, который рано или поздно найдёт своё отражение в искусстве художника, – Я бы хотел включить это в свою партитуру, – с точной аккуратностью он поднимает клап и касается чёрно-белых клавиш, идеально чистых и едва поблёскивающих в огнях свечей. Первая нота. Низкий звук раздаётся благородным эхом и вибрациями медных труб, задевая тончайшие струнки где-то на дне грудной клетки. Вторая, третья. Аккорд. Мелодия заполняет собой всё дрожащее пространство комнаты. Лёгкий порыв ветра постепенно превращается в неконтролируемый ураган саморазрушающей грации и подавленного сумасшествия. Тонкие руки, не дрожа, перемещаются от октавы к октаве, от клавиши к клавише, и с такой отчаянной яростью бьют по ним, что органист чуть ли не ломает собственные пальцы. Играя исключительно стоя, он гнётся в три погибели, напрочь игнорируя напряжение и ноющую боль в теле. Склоняется над инструментом из раза в раз и остервенело рвёт полотно горького отчаяния, обезумев от хлынувших эмоций. Если сердце Повека – океан, то в нём бушуют бесчувственные тайфуны и гибнут в страшных муках люди. И всё это скопление душевной боли находит свой выход в печальных сонатах и мрачных фугах, в разбитом воздухе и невыносимой тишине после финального аккорда. Но стоит ему расправить плечи и пригладить яркие перья на маске, как вновь его окутывает тончайшая плёнка цинизма и хладнокровной жестокости. – Ого, – тихий восхищённый голос разбавляет осадок после столь трагичной и чувственной игры. – Это идеально впишется в композицию, дружище.. Остальные тоже должны услышать это. Сыграешь завтра снова? Визгэму едва улыбается и опять поправляет аппараты. Несмотря на свой недуг, музыкальный слух у него развит на удивление неплохо. – Да. Останешься на чай? Конечно, он останется. По-другому и быть не может. Глухой певец с причудами, живущий в своё удовольствие и обсуждающий с духами погоду за чашечкой чего бы то ни было. Появившийся из ниоткуда органист в жуткой маске, увязший в готике и собственном потаённом безумстве. Быть может, именно отстранённость от мира сего их и объединяет.