Моя Хани

Первое чувство во время пробуждения - ощущение сладковатого запаха дикого винограда и цветов, растущих у моего окна. Затем я вижу луч солнечного света, который заставляет дрожать воздух в моей комнате. Потом я вижу маленькие порхающие пылинки и мир открывается для меня вновь. Визуальность – одно из немногих моих наслаждений, в которых я достигаю безграничной свободы и вижу то, чего быть не может. Я терпеливо жду и отсчитываю секунды до ее прихода, хотя я знаю, что она никогда не опаздывает. Когда я слышу стук башмаков, то к обычным вещам, осязаниям и чувствам прибавляется еще одни – запах молока, старого сукна и ухоженного женского тела, который я до сих пор не забыл. Потом в дверях я вижу Хани с ее умилительным обликом: невысокий рост, слаженная женская фигурка девушки, заостренный носик и мягкие уголки губ, чуть кривоватые профиль и темно-русые волосы с рыжинкой. Она улыбается мне и трелью говорит: «Доброе утро!», на что я пытаюсь тихо прошепелявить. Я вижу ее такой ангельской каждое утро, но никогда не устаю ею любоваться. К старому всегда дополняется что-то новое: чулки, распаляющие мое воображение, юбка, распущенные волосы…Я смотрю даже на перемену цветов – меня увлекает абсолютно все. Дома Хани выполняет за меня всю работу: убирает, готовит мне еду, читает мне книги, катает меня по саду. Часто я ловлю себя на мысли, что я бы давно умер, если бы не она. «Умер» - понятие совсем иное, ибо моя плоть и кость уже давно неподвижны, и я избавлен от того, что зовется «радостями тела». Я уже давно стал подобен двуликому Янусу, когда обретаю великую внутреннюю свободу в мысли. Я не могу двигаться, не могу даже ощутить мелкий дождь за окном, но в какие чудесные миры я отправляюсь, когда остаюсь один?! Увы, я не могу знать об этом. Хани подкатывает мою коляску на кухню и включает газовую плиту. Минута, и я слышу старые звуки жизни, которые когда-то были в моем доме. Запах картошки, звяканье посуды и стук ножа по дереву напоминают мне о чем-то далеком, до моего Die Ira. Хани поправляет чулок. Я тихо хриплю: -Шко…ла? – ей уже семнадцать лет, и ей уже много кто любуется в школах. Я отлично знаю этих извращенных ублюдков, которые никогда не упустят возможности посмотреть под юбку учениц, а в их вопросах о мужчинах и женщинах стоит искать более простой и пошлый смысл. Что уж говорить про подросшие цветочки жизни, уже истончающие нектары молодости? Когда я был таким же. Ах, это было так давно. -Все хорошо. Сегодня я уже там была. Нет там ничего интересного. Если бы я мог шевелить губами, то непременно бы ухмыльнулся. Удивительно, сколько иногда можно познать в душных классных комнатах, отдающих запахом бумаги, дерева, духов, и, - для особенных ценителей, - пота, которыми пропитываются тела и рубашки, девичьи платья, нижнее белье…вот такой вот изящный мир звуков и запахов открылся мне в моем недуге, ужасной болезни и кары любого распутства. Мой дом наполняется жизнью. Стук ножа, звон посуды, причитание хозяек и пьяные вопли избегают мой скромный деревянный дом, который есть лишь для меня и Хани. Звуки обыденной простоты слагают симфонию моей забытой, но свободной жизни. По крайней мере я избегаю незавидной участи шагов того мужа, который вздумал считать себя вольным, когда его дома в заплатанной ночнушке и непричесанными волосами ждем располневшая от лени мегера, требующая уважения и любви. О нет, невезучие вертопрахи-грязнорубашечники, я очень далек от вас! Хани, прелестная фея Хани закончила порхать своими ручками за плитой и подкатывает меня к столу. Сегодня она кормит меня картошкой с мясом, которую нарезает мелко-мелко. Ненавижу себя за это. Ненавижу свою беспомощность. Она кормит меня с ложечки, как маленькое дитя. Похотливым мужланам это показалось пределом их убогих желаний, но подобное меня оскорбляет. -Не спешите, подавитесь, – с улыбкой убирает он мясо у меня на губе. Боже мой, почему она, дикая лилия в саду в своим нежном возрасте ухаживает за беспомощным стариков, когда за ней наверняка уже бегает какой-нибудь взбалмошный мальчуган? Или я – попытка уйти от чего-то постороннего? -Шпа…шибо, – слабо отвечаю я. Она никогда не ест первой и всегда сперва кормит меня. Блаженны те, кто подают хлеб прокаженному. Потом Хани наливает чай, разрезает на мелкие кусочки яблоки, кладет землянику, и снова кормит меня с ложечки. И снова она ест только после меня. Затем Хани увозит меня в гостиную, ее рука штурмует высокие полки с книгами, где скрываются иные миры, а лучи солнца заставляют кремовые листы наливаться светом. Она проходит через надпись «Ignaz Gunter fecit», с внимательностью искушенного выбирает книгу, ждет, когда название остановится во взгляде, а смутное предчувствие претворит суть слов, которые для меня имеют совсем иное значение. О чем бы Хани не читала, я создаю из хаоса слов порядок, превращая сумбур в лирику. Она рассказывает мне о пылком юноше, признающимся в чувствах в летнем саду – я вижу, как scelestus и любострастный любовник целует девушки ноги в саду. Ох, не стоит попрекать меня в позднем разврате – мои мечты чувственно-невинны, они стоят на пыльных столбах, которые легко разрушить одним лишь дуновением крыла бабочки. Я всего лишь импровизирую, дополняю, украшаю, создаю, предаю жизнь посредственным картинам скучных изменений предисловий, когда как душа моя (мертвая или живая?) уже парит над драматичностью. И каждое слово завершает картину кинжала, который спрятан за каждою улыбкой. Я замечаю румянец на щеках Хани – она всегда краснеет на подобных моментах, но я прекрасно знаю, как она мечтает повторить подобное, о чем грезит по ночам. Я не терплю столь пошленьких романов в розовых тонах, но не виню ее. Она никогда не узнает о моих вкусах и желаниях, чему я рад. А ведь я могу бы научить ее чувствам, словами описать эстетизм ее тела. Сейчас душный май, когда ярко-шафрановый свет, струится в окна, а цветы плои возносят манящие запахи в своих мягких орхидейных тонах в плавных жестах тел. Но пока я хочу слышать лишь голосок Хани. Затем она выведет меня на прогулку в сад, мой Эдем в свете беспредельном…именно там я предавался радостным фантазиям и наблюдал за неуклонным цветением весной, когда моя голова покоилась на груди Наны. Ах, это было так давно… Хани сегодня читает мне сказки (уж не к слабоумию ли, в котором меня все винят?), повествует о рыцарях, карабкающихся по волосам любовниц (какое надругательство!) или убивают драконов (как банально!). Мне даже забавно, ведь я знаю, что Хани верит в эти потоки слов, легенды, детские песенки, хотя для Бога она слишком склонна к анализу, особенно внутреннему. Что ж, буду наслаждаться играми воображения больших детей. По крайней мере птичья трель, ласкающая устами Хани мою душу, позволяет мне это терпеть. Моя комната вновь тиха, и лишь голос Хани нарушает тишину. Красные обои внутри, забор белого цвета снаружи, и бедный викторианский садик, мой любимый паноптикум, где мне все словно на ладони, и я занимаю себя утонченным вуайеризмом за всем и вся, как соглядатай. Мои глаза видят в затемненных окнах то, чего быть не может, а слух улавливает то Adagio, то скачущую симфонию, как у Бетховена. Эти простые наблюдения, сулящие несметные богатства, и главное – пищу для ума. Шепчущиеся, совокупляющиеся, смеющиеся, уходящие, живущие, умирающие люди, звери, и даже растения. Я хочу жить вместе со всеми ними, даже если моя кожа огрубела, а в тело воткнулись иголки. И Хани – мой проводник, мой свет во тьме, всегда связывает меня с миром, иначе бы мой дом давно выглядел мертвым. Мое сердцем охватывает стыд – знает ли она, как я наслаждаюсь благодаря ее стараниям? Сад тихо благоухает под благословенными лучами. По вымощенной тропинке Хани отвозит меня ближе к розовым кустам и собирает цвета для меня. Прохладная июльская ночь, когда я с Наной уединился в этом саду и она мне увидеть себя обнаженной в лунной свете. Бледные от лунного света груди мои руки так неосторожно и робко ласкающие ее я боюсь причинить ей больно а она смеется ее руки играют с моими и гладят мне шею и руки так ласково и хорошо наши ноги изгвазданы шипами роз и нам плевать я в ярости сладкой и она млеет и умоляет и я как остервенелый молокосос с ее красный сосок впиваюсь а она чуть не кричит и ручки свои то к пизде то к хую тянет а я чуть не до крови сосок кусаю и с силой она мой хуй сжимает шо аж ною от удовольствия и вниз ее целую к пизде розой скрытыми и живот ее напряжен и бедра горячи и все сосу я пизду ее как молочко матери но не верю в это и чуть не плачу от счастья и это развратница меня так ласково называет что кайф словивши свой алый хуй из штанов вынул и как животное на нее накинулся я юбку порвав и раздвинула она ноги и постиг я Царство Небесное хуем в ее райскую пизду откуда вышел и все мы вышли и выходить будем а Нана ручки в землю уперевши и в грязи цветах и шипах их изморавши не стонет поет сладкозвучно и еще ебать просит как дева невинная ненасытная и мне и хую так хорошо и нам всем что знаю я что любовь есть Бог есть и что все мы любим друг друга и мысль эту узнав вынул я хуй из грота жизни и излил сперму жизни ниспославшую на тело ее прекрасное и целовала она меня в благодарность уснул я на ее груди и в розах обласканный любовью божественной. -Я собрала цветы, - возвращает меня из дремы голос Хани, вернувшейся с охапкой садовых цветов. Скоро она уйдет, оставив меня наедине с моими мыслями и фантазиями, которым не дано свершится. Когда Хани катит мое кресло обратно в дом, я лелею новую мечту. Я хочу, чтобы она завела себе молодого любовника, и рассказывала мне о свиданиях с ним. Я хочу, чтобы они пришли ко мне и спросили благословения, как у родного отца. Я хочу, чтобы они занимались любовью в саду, в тех самых кустах, где мы с Наной любили друг друга. Я буду смотреть на них, о да, я буду любоваться ими. Если бы Хани, милая, добрая Хани, которая сейчас везет меня домой, с трудом поднимая по ступенькам, если бы она хоть раз узнала о моих желаниях, то я стал бы ей омерзителен. Моя хрупкая ангельская внешность сыплется в прах вместе с плотью и костями, мои губы беззвучно пытаются извиниться, и я впервые чувствую Смерть, ведущую меня туда, где нет тихих комнат, благоухающих садов и тишины. И тогда я уйду туда, откуда пришло Слово. Хани привозит меня в спальню, оставляет возле открытого окна, откуда я вижу пустые соседние дворы, заботливо целует в лоб, как любящее дитя, в доме утихает стук ее ботинок, на улице еще слышно шуршанье, и тогда в моей комнате наступает священная тишина. Деревянные дворики с молчаливыми хозяевами не сулят мне ничего интересного, и я огорчен – я прекрасно помню, как пару дней назад блудливая семейка потешила мое воображение. Мужчина с сигаретой в зубах и калошах (больше на нем ничего не было) сидел на скамейке, а его, стоя на коленях, обрабатывала женщина. Он периодически тыкал ей коленкой в лицо, и она с хихиканьем плюхалась в кучку куриц, бегавших рядом, а потом снова принималась за свое занятие. Он иногда давал ей закурить свою сигарету. Он курил медленно. И смотрел на меня. Его тупые медвежьи глазки ехидно сверлил мою недвижную фигуру. Он ждал признаков жизни. А меня это все больше заводило и распаляло. Я почти готов был шептать ему слова благодарности за такое несравнимое, чудесное зрелище. Ухмылка и насмешка в его глазках постепенно менялись злобой – он не получал желаемого, этот несчастный извращенец. Женщина уже чуть не кашляла и захлебывалась, а он все ждал. Напрасно, мой друг, напрасно. Зависть – это единственное, что удается возбудить во мне. Наконец, ему надоело его занятие – он грубо пихнул ногой женщину и ушел в дом, а бедняжка отплевалась и пошла за своим самцом. Ее плевки склевали куры, а я почти выдавил из себя смешок. Сумерки опускаются – скоро по дорожкам будет ходить молодежь с золотыми фонариками, чтобы найти себе место для уединения. Когда-то я сам был как они, бегая с Наной от сеновала к роще, от рощи к церкви, потом на ее чердак, и так до брака. Сейчас тьма скрывает лишь пьяные рожи крестьян, славящих щедрое начальство, коммунистов и Ленина, и эти колхозы, облезших собак, подъедающие объедки, да мальчишек, притаившихся у окон, чтобы увидеть поразительный спектакль в театре теней. Мне одиноко без Хани, прошло всего пару часов, и секунды отщелкали уже не одну тысячу раз, а мне скучно. Я уже готов молиться, чтобы фермер-извращенец снова пришел подразнить мое воображение и придумать что-нибудь интереснее, но его нет. Наверняка эта свинья уйдет в трактир, придет поздно, а вид этого воняющего пивом урода, насилующем свою жену, противен мне даже в воображении. Меня это стошнит, а не возбудит. Я хочу видеть эфебов, страстно желающих Хани, а не подобный цирк с уродами. В полутьме вспыхивает фонарь у тропинки. Он всегда здесь стоял. Еще когда-то давно, когда я сидел на крыше и рисовал улицу, он неожиданно зажегся. Под лучами света стояла сутулая фигура, и смотрела на другую улицу, в темное окно дома. Я не видел лица, но по дергающимся плечам мне показалось, что человек смотрел на окна с ненавистью и вожделением, будто его там публично унизили. Спустили штаны, например. Фигура резко прыснула руками и зашагала в темноту. Только вечером следующего дня я узнал, что это был какой-то молодой врач, который ночью умудрился кастрировать любовника своей женщины с помощью морфия и скальпеля, пока оба мирно спали в кровати. Изящные ужасы эгоизма – мне было даже жалко того несчастного любовника, и это помогло мне закончить мою первую последнюю картину и забросить ее в подвал. Подарю ее Хани как-нибудь. Ночь я просыпаюсь от шорохов внизу, у веранды. Наверное, это молодая парочка или мыши бегают по двору. Скрип. Еще скрип. Уже совсем близко я слышу чьи-то шаги, осторожные и спешные, пугливые. Их двое. Воры? Вряд ли – в моем доме красть нечего, да и я слишком беспомощен, потому и неинтересен. -Может, не стоит? Старик еще живой все-таки…-прошептал женский голос. -К черту! Он все равно не двигается и ничего нам не сделает! – грубый мальчишеский голос. Надо же, у меня смелые полуночные гости! Мне это даже интересно. Я даже догадываюсь, что они собираются сделать. Грохот, ругань, возня – эти звуки все ближе к моей комнате, где я жду, затаив дыхание. Дверь со крипом открывается, кто-то делает два шага и тут же отскакивает. -Старый козел…напугал. Ты там живой? - юноша трогает мои еще теплые руки и лицо. Грубая кожа и полные пальцы выдают в нем грубого работягу, которому просто хочется успокоить свою плоть, пока он не найдет себе «верную жену». -Живой еще, - ухмыляется он, - я с Мариеттой очень тебе благодарен за то, что ты нас приютил, я даже разрешу тебе смотреть на нас в благодарность. Он разворачивает мою каталку. Это невысокий юнец со здоровыми руками и лицом, лишенной всякой неровности, тупое и красивое одновременно – именно такие пустые рыцари нравятся деревенским девушкам. А рядом – смущенная Мариетта, девочка из сказок каштановыми волосами и невинным личиком, пылавшим от стыда. Матерь Божья, и он сейчас сделает с ней это святотатство? Это больше похоже на изнасилование куклы, которая покорно ждет, сжавшись. Это будет скорее жестоко, чем эстетично. Всего лишь животное, которое совокупляется! Что ж, они кажутся мне настолько красивыми, что мне хочется окрестить их про себя Механическими Амуром и Психеей. Амур раздевает и целует свою Психею они ложатся на мою кровать обнаженные тела сплетаются воедино в один комок из кожи и рук где я вижу лишь счастливые лица Амур сжимает грудь и восстает над ней закидывает ноги в белых чулках на плечи и она с благодарностью насаживается на его хуй он с яростью ударяется о нее и впивается в ее губы и соски ласкает Психею пальцами и целует ее ноги в чулках а она дрожит и млеет в руках его он берет ее сзади и они подобны двум неистовым животным и каждый хочет получить свой кусок удовольствия и дать другому он ударяется как отбойный молот своим толстым хуем ее пизда истекает любовью и оба они говорят слова любви и я верю их словам она восседает сверху на нем и ее волосы колышутся в стороны подобно ветру Психея выгибается словно кошка она рычит и скачет на нем и желает большего желает любви Амур наслаждается ее телом гладит ее грудь и сжимает соски так сильно что она кричит и просит еще а он двигает в такт бедрам все быстрее оба замирают задыхаясь от удовольствия. Она слезает с него, из-под ее ног стекает тягучая струя – я вижу ее в темноте. Амур благодарит ее и ласково целует. А я едва шевелю губами: «Спа-си-бо, спа-си-бо…» Я желаю им счастья. Желаю любви. Я готов простить им это на кровати, где развратничал я. Психея благодарно целует меня в лоб и уходит вместе с Механическим Амуром. На моей мятой кровати осталась следы их любви и пятна. Моя комната удушливо пахнет потом, спермой и бельем. Плоть расцветает. Когда-то давно плоть тоже расцветала. Она цветет каждый год с мая по июнь (август слишком меланхоличен), распускается цветами желтыми, белыми, черными, с янтарем, бледным, бордовым оттенком, с длинными стеблями и бархатными, как кожа персика, лепестками, которые нежат кожу, с запахом роз, томных нарциссов, страстью диких орхидей и нежностью мимозы – они цветут и впиваются в тело, наполняя его сладким ядом, а несчастная жертва и не может ничего сказать и лишь наслаждается этим лучезарным опиумом, счастливо улыбаясь , и лишь когда цветы оторвутся от его кожи жертвы, вырывая за собой куски плоти, то сады поражает звериный рык и плач младенца, и выжатое, иссушенное тело волочится по земле, брызгая кровью в поисках новых цветов. Счастливые и несчастные, они требуют еще. В один из таких дней цветения умерла Нана. Уже тогда в мое тело было воткнуто пять сотен иголок, но я мог намного больше, и снег не покрыл мою голову до макушки. Меня подкатили к Нане, лежащей в гробу, украшенную белыми цветами. Она лежала в черном траурном наряде. Погребенная Страсть, она не оставила меня Die Ira, когда в ой орган воткнулась первая игла, и она заслужила Белый Цвет – Небесный, но никто, кроме меня, не понимал этого. Кто-то чуть приподнял меня с каталки и наклонил к ней. Я не видел лика, испещренного старостью, изрезанного годами материнства и растоптанного нелюбовью. Нет для меняя более невинного, умиротворенного лица, чем ее, преисполненное спокойствием и добротой к ближнему своему. Я медленно приник к ее губам, кажется, сказав: «Спасибо». Бедный старик! Сифилис скоро добьет его, а он остался один. Похоронная процессия прошла тихо и торжественно, и было пролито много воды, прыснутой под глаза. Матильда, моя любимая дочь, молча катила меня до дома со скорбным выражением лица, выслушивая пожелания сердобольных. Когда мы прибыли домой, она довезла меня до спальни, поставила меня около кровати и села передо мной. Мне оставалось наблюдать, как ее лицо медленно искажалось до надменной, смехотворной гримасы. Она смеялась, смеялась, смеялась. Она понимала, что теперь она здесь хозяйка. Боже, как она была прекрасна в этом образе. Она не менее развратна, чем я, но если я изысканный художник, фантазер, для которого высшее наслаждение кроется в призрак своих фантазий, то она всегда жаждет их исполнения, насколько невозможны они не были. Я не просто любил ее за эту властность и самодостаточность я боготворил ее. А она меня ненавидела, но истинную суть этого я понял чуть позже. Всю эту шекспировскую ненависть она скрывала под улыбкой много лет, начиная, наверное, с того дня, когда я посмел любоваться ее голым четырнадцатилетним телом, но она все это время боялась матери, поэтому держала свою ненависть, просто ожидая момента. Она решила остаться со своим любовником (интересно, каким по счету?) на сорок дней в моем доме. Эти сорок дней она старалась превратить для меня в одну сплошную белую линию боли, отмеренную лишь солнцем. И ей это удалось. Она умела заставить людей желать себя и никогда не отказывать себе в удовольствии. Она отдавалась мужчинам и женщинам, зная, что же забрала их себе. Это было даже хуже любви – гипноз, зависимость, да что угодно. Но они были нужны ей для другого. Мужчинам она позволяла делать со мной что угодно – они почти били меня иногда, плевали в лицо крутили задами передо мной, а женщин Матильда заставляла танцевать голыми передо мной, иногда она нарочито материнским тоном играла с ними в куклы, то одевая, то раздевая, а иногда просто занималась любовью на полу, прямо у моих ног. Мой дом превратился в Дом Удовольствий, где была единственная Комната Боли – моя комната. Ну что ж, смейтесь, смейтесь, малолетние пиздюки и шлюхи – когда-то я тоже был достойным, умным и желанным мужчиной! Мне отдавались по любви, в отличие от вас, кукол из тряпок и мяса! Кстати говоря, Жан, ее любовник, прекрасно знал о ее похождениях, но не прекословил - боялся потерять ее. Так прошло долгих сорок дней, и перед уездом они отвезли меня на кухню, где Матильда поцеловала меня в лоб, и ласково попрощавшись, исчезла с Жаном навсегда. Тогда я впервые почувствовал, что такое Смерть, когда мои кончики пальцев онемели, и за окнами я видел лишь серое небо. Потом через два дня пришла Хани от одной из соседок. «Проведать», как она объяснила уже на следующий день она пришла снова, сказав, что будет «помогать мне жить» (слишком громко сказано, моя милая) за вполне символическую плату. Я был не против и утвердительно прошепелявил. Мне до сих пор кажется, что она ничего и не говорит матери, а просто подалась порыву чистой жалости, как часто бывает у девушек. Так она приходит ко мне изо дня в день. И я живу. Снова светлое утро. Скоро должна прийти Хани, хотя я уверен, что она тоже любит понежиться в мягкой кровати по утрам. Я слышу мелодичный свист и стук башмаков по крыльцу одновременно. Затем женский и мужской шепот. Она не одна. Со скрипом открывается дверь, мое кресло снова разворачивают, на моей кровати сидит еще одно пусто подобие женского воздыхания – юноша с простецким видом бритого дровосека (от него пахнет деревом и опилками, а полурастегнутая рубашка говорит мне о том, что этот молодец явно любит поиграть мышцами, хотя мог бы и завоевать симпатию одним молодым лицом. Я даже разочарован во вкусах Хани – она могла бы выбрать кого-то более страдающего от мышления, а не от инстинктов. Ну что ж, он еще не знает, что было на кровати вчера. -Здравствуйте, - она также по-детски целует меня в лоб, - Знакомьтесь, это Пьер. Юноша улыбчиво кивает. -Вы не против, если он побудет сегодня с нами? Со мной одной вам, должно быть, скучно. Ох, как ты ошибаешься! Я всегда готов любоваться тобой и даже не касаться тебя, а этот потомок крестьянских дуболомов закончит свою любовь в браке, а выражать ее он будет по ночам в стогах сена. Он словно собака, готовая все сношать, он сорвет твои крылья, и ты больше не будешь летать с цветка на цветок, ты не узнаешь ни вкуса роз, ни лилий, и твой полет в свободном небе закончится так скоро и больно. Бедная девочка. Хотя, чему я удивляюсь? Мо кожа сера, кости мои вот-вот сотрутся в пыль. Я сам желал его прихода для Хани… Конечно же, теперь они воркуют друг с другом, эти голубки. Я им вряд ли нужен теперь, и Хани готовит обед еще и для него, когда кормит меня, то щебечет с ним. Мне обидно, как ребенку, у которого забрали любимую няню. -Пьер работает на лесопилке…-слышу я обрывок фразы. О чудо, моя интуиция еще умеет опознавать остолопов с кулаками! -Мы с ним вместе ходили в школу, пока он не решил найти работу для своих родителей. -Рад…за…него…, - я стараюсь выдавить из себя улыбку, но у меня не выходит, и это совсем не из-за паралича. Обед больше не кажется мне таким вкусным, а дом – таким спокойным, и цветы на столе потеряли свои краски. Сегодня Хани не будет читать мне – она хочет с Пьером потанцевать. Будто я смогу насладиться этим. Мне совсем несложно уйти от этого животного, лицемерного ухаживания и обходительности. Я могу легко представить их совокупляющимися у меня под ногами, но сейчас это выглядит святотатственно. Его любовь с Хани – это осквернение всех моих ангельских желаний. Но я не верю во все эти красивые слова, чувственные взгляды и обрывочные жесты-ласки, все это – предвестник чрева. Она уже беременная в своих желаниях, а Пьер гуляет с ветрами в голове. Бедная Хани, она – расплата за будущее этого юнца. Я уже вижу, как она старается ублажить своего мужа во дворике, когда за ними смотрит мой скелет. Олеандры больше не пахнут, и я не вижу роз в моем саду. Куст – отрадно воспоминание, но куст может стоять здесь еще долго-долго, когда мои кости сотрет время и развеет ветер по миру, и здесь будет жить Хани со своими любовниками. Я не слышу шелеста трав, а слышу сырые листья, я больше не чувствую запаха меда и цветов, а чую запах гнили от старых деревьев. Хани – она была главным украшением моего старого сада, на который больно смотреть. Я замечаю, как Пьер целует ее в затылок и ушко, и мои сухие пальцы врастают в деревянные ручки кресла, а зубы противно скрежут: «Крынь-крынь-крынь…» - это заставляет их отвлечься, и они везут меня к фиалкам. Мне снова стыдно, но теперь за свой эгоизм – я все-таки желаю Хани счастья, пока мое тело не стерлось в труху. Я желаю им страстных и невинных ночей, желаю им сгорать в объятиях друг друга, желаю, чтобы с их языков срывались лишь слова из Песни Любви, я желаю… Я кажусь им отвратительным теперь. С самого утра идет дождь, и Хани не придет ко мне сегодня. По улице быстро пробегают серые плащи, хлещет грязно-серебряная вода, откуда-то пахнет гнилью, свежесть весеннего дождя и хвоей. Этот дождь – первый за весну, и я хочу успеть насладиться его видом, прежде чем на меня снизойдет Благодать Божья. Серое небо все же радует меня своим видом, ибо за ним приходит солнце, светлые лучи, и все снова начинает жить. Я не хочу о чем-то думать и уповаю лишь на Случай, что все само разрешится. Скажем, Пьер отрежет себе руку на лесопилке, и жалость к нему будет смешиваться с горькими усмешками. Или на него упадет бревно, перемолов кости в труху, и Хани будет плакать над его трупом и хранить в своем нутре и боль и тяжесть мира, накинув венок из роз. Я бы даже поехал на его похороны, чтобы на шаг ближе узнать Неминуемое. Вот к таким меланхоличным мыслям взывает полутемная комната в дождливый день. Стук! Тук! Бам! Тук! Бам! Стук! – странные звуки с крыльца, в которых я различаю шаги. Я узнаю шаги Хани и непременно бы подпрыгнул от радости, если бы мог. Но откуда еще лишние шаги? Опять дуболом Пьер? Нет, эта поступь слишком мягкая, как ножка крадущейся девушки. -Ты уверена? Вдруг он не спит? Или что-то скажет? В конце концов, мне его жалко… - это голос Хани. -Не бойся, милая, он – статуя, а они никогда не двигаются. Давай ключи. Ключи звякают и дверь приоткрывается. К запаху сырости сада примешивается запах фруктов и молодых деревьев, вкрадываясь в темно-кварцевый цвет комнат. Женские ножки минуют комнату, где я скрываюсь, и идут наверх. В спальне скрипнула дверь. Мне словно сжали горло, мне больно глотать. В сердце вонзается иголка, одна из тех, что воткнулась в мое тело много дней назад. Из комнаты, которая не раз была залита потом, белой теплотой и пустыми желаниями, я слышу воркование любовниц, одна из которых – мужчина, но душа его в женщине. Она называет Хани «Райской Птичкой», «Ангелочком», «Милой девочкой», «Цветочком», «Зверенышем» - поток ласковых слов из ее губ бесконечен. Сейчас они играют в ласковых Рыцаря и Принцессу, и это самая красивая часть великого акта, в ней они будут тонуть в ласках друг друга, шептать друг другу бесконечные слова сладострастия, касаться друг друга и постоянно сдерживать свое желание в ожидании, когда Небесный Хор станет невыносим, и тогда они будут сливаться, переплетаться, как змеи, их тела сплетутся в цветочный венок и бархат оплетет тела. Как мне хочется быть с ними, как хочется чувствовать любовь и дарить ее, но Боже мой, как я уродлив и немощен. Слезы текут по моим щекам. Из комнаты колокольчиком слышны поцелуи. Я желаю вам всем любви, я желаю вам всем счастья… Мой дом вновь наполняется ужасами дворцов Саломеи и пиров Клеопатры. Я знаю, что никого в моем доме нет, но я вижу совокупляющихся подо мной, вижу обнаженных дев и юношей, радостно бегающих в саду, вижу свою дочь, мою Матильду, на коленях спрятавшую голову между ног Хани, пока сзади ей занят Пьер. Они улыбаются мне, тычут в меня пальцами и дьявольски хохочут, приговаривая: «Посмотрите на этого Казанову! Этот старый извращенец так хочет нас!». Из-под кровати, шкафов, тумбочек. Занавесок, кустов, покрывал, горшков с цветами, диванов торчат дергающиеся руки и ноги, груди, задницы, члены, кто-то злобно смеется, но я не вижу их лиц, потом части тел скрываются, и возвращаются вновь. Я вижу их даже когда приходит Хани, но они не дергаются, не хохочут. Я больше не могу есть и не хочу выходить на улицу – там всех их будет еще больше. Хани беспокоится и бледнеет при мысли о моей смерти. Я хочу что-то сказать ей, но мои губы лишь обессиленно дрожат. Имеющий уши да не услышит, имеющий глаза да не увидит… Этой ночью, едва шевеля пальцами, я написал письмо. Когда пришла Хани и накормила меня, я сказал ей сложить письмо. -Не…смот…ри… - она послушалась. На конверте я написал адрес моего старого друга, который был на похоронах самым искренним. Он живет на другом конце деревни, ей будет несложно дойти. Хани запечатал письмо и ушла. Я знаю, она не посмотрит. Письмо очень коротко: «Дорогой друг прошу позаботься о Хани мои остатки денег в пиджаке в моем шкафу возьми половину себе и половину Хани когда письмо дойдет до тебя я уже умру».