Обиды будут недолгими

       — Вы ещё трахнитесь тут.       Ренегат усмехается Андрею в волосы — мягкий пшеничный колос — и притягивает его ближе к себе, за плечо. Что-то шепчет, получая в ответ смятую улыбку, и нарочно при всех гладит чужое колено.       Автобус ржёт, а Миха незамедлительно закипает. Он уже с полчаса наблюдает за этими заигрываниями, скрипя зубами и свирепо раздувая ноздри. Как лезвием впивается взглядом в руку Леонтьева, бесстыже скользящую по Князевой ноге уже выше, к краю шорт, и думает о том, с каким звуком могли бы рваться сухожилия на ней. Иногда его заносит, но небезосновательно же.       Андрей смеётся вместе со всеми, с задором шепчет Лосю что-то в ответ, будто они здесь одни, совершенно не возражает против такого внимания; и самое херовое в этом бесоёбии то, что в этом не находится никакой показухи.       Миша бы перенёс это куда легче, если бы улавливал провокации и косые взгляды на себе, если бы Андрею было бы хотя бы не всё равно, как он, Миша, смотрит на эти явные приставания. Но ведь нет. Что ни надумывай, видно, что Князь позволяет Ренику это просто так, без лишнего подтекста, что у него и в мыслях нет задеть этим Горшка, а того одно это и режет без ножа.       Радует только, что приехали наконец. Недолго радует, правда.       Он итак заёбанный — с паспортом в магазине доебались, с чеками, а от дороги мутило уже, ещё Саня маячит перед носом со своей камерой. Отчаянно пытался объясниться с персоналом, что неплохо бы выпить перед концертом. Со всеми. С Андреем. Но языковой барьер всё говнил, и бедный американский мужичок, которому не посчастливилось обслуживать их ораву, лишь неловко улыбался и хлопал ресницами, решительно не понимая ничего из фразы «нам надо нахуяриться», даже произнесённой по слогам. Князь подтягивается к стойке тоже, хватая пиво, жалкие полсекунды зыркает на него — и настроение бухать исчезает в момент, как будто уже наступило похмелье. Миша плотно сжимает губы в тонкую полоску, а в руке — горлышко неизвестного вина.       Концерт прошёл для зрителей на славу, а Горшок чувствовал себя машиной. Со встроенными в мозговой чип текстами и однообразно разнообразными интонациями, которые он использовал, кажется, из выступления в выступление. Они пели, как тысячи раз до этого, в унисон, а он не слышал и не чувствовал слияния голосов. Всё на автомате. Андрей давил улыбку, переглядываясь с Леонтьевым через него.       Они посрались из-за какой-то херни, откровенно говоря. Ну реально, настолько незначительной, что Миха уже сам даже и не вспомнит (вроде, что-то связанное с песнями в программе тура), но отчего-то это распалило так, что остальным пришлось их растащить по разным номерам. Это был первый раз, когда они ночевали раздельно, и первый раз, когда Миша не ушёл от уплаты компенсации за раздолбанный шкаф в номере. Он из рук вон плохо контролировал агрессию, и повезло, что под её ядовитый выплеск попал лишь бюджетный неодушевлённый шкаф. Зато спал как убитый после такого-то неофициального сеанса тамешивари.       Однако по какой-то, может быть, не совсем адекватной причине Миша был убеждён, что уже на утро всё будет как прежде, что они снова будут гоготать над какой-нибудь фигнёй, не вспомнив обиды, по сценарию каждого прошлого раза после абсолютно тупых распрей. А в этот раз так не случилось. На этот раз Андрей просто упрямо делал вид, что и духа его, Мишки, рядом с ним нет, и делал это уже четвёртый день — с утра после злополучной ссоры на ресепшене и всё суммарное время поездки в тесном автобусе. На концертах даже взгляды, в которых обычно было столько телепатических импульсов, что они успешно заменяли слова, были сведены к минимуму; а номер они по-прежнему делили, но теперь две кровати не сдвигались друг к дружке и князев лик был повёрнут строго к стенке.       Горшка это сначала неописуемо злило (вдобавок расшевелило детские воспоминания о том, что его отец обожал применять эту практику тотального игнора в своём строгом воспитании), а уже через день вогнало в какой-то иррациональный ужас: он даже не знал, что с этим делать. Такой подставы от Андрюхи ещё не случалось, поэтому, как ни странно, Мишу это раскололо очень быстро.       В каком-то унынии для него шло первое и, наверное, единственное путешествие в Штаты: он был необыкновенно для своей персоны задумчив и отстранён от общей тусни, пару раз ему указали на рассеянность. А Князю хоть бы хны: наоборот быстро спелся с Ренегатом, который в разлуке двух темпераментных солистов нашёл свою лазейку. Горшок бы не подумал, что этот малый, которого он сам и притащил когда-то в группу как сессионщика, однажды осмелится покуситься на святое.       Последней каплей становится вечер после концерта. Они играли в бильярд до полпервого, когда все уже разошлись по номерам и в опустевших апартаментах эхом скакал только стук шаров, звон пивных бутылок и неугомонный хохот, пока на другом конце апартаментов у Миши раскалывалась голова от следующей за ним из штата в штат бессонницы, она гудела тупой болью и не остывала после полуторачасового концерта в душном клубешнике. До кучи это был какой-то там но точно юбилейный день в строгой завязке.       Реника, в общем, посреди той же ночи пришлось оттаскивать совместными усилиями всех неравнодушных. Миха выловил его в левом блоке, с целью изначально только провести небольшую воспитательную беседу о том, что подозрительное внимание Лося к михиной пассии, хоть они и разосрались вдрын, чревато не лучшими последствиями для него же самого, однако последствия эти наступили на месте же: его скопившиеся за последнее время подозрения и ещё не выветрившийся из крови коньяк замкнули в хватке то, о чём он размышлял ещё в автобусе.       Когда его пальцы потугами двух (!) техников удалось отцепить, он пофыркал, но отступил, аки каракатица удалившись во тьму противоположного конца студии.        — Чё с ним, — ещё так искренне удивился Сашка уже в своём номере, до которого его любезно дотащили коллеги и сразу принялись отпаивать пивом (простой воды под рукой не оказалось, а соваться в бар, куда удалился и где теперь чем-то гремел виновник переполоха, смельчаков не нашлось). — Так хорошо общались с ним, даже вчера вот, например, когда я ему микрофон помогал настроить… и тут. Никогда же вроде на своих не бросался, это он перепил что-ли так?       Балу, оставшийся с ним последним, провёл ладонью по своей заспанной физиономии, размазав пот. Прикол с тем, как долго они не вводили бедного сессионщика в курс дела, потому что тот пока «был на испытательном сроке», кажется, нелепо достиг конечной. Сначала было конечно весело и забавно: неоднозначно шутить и хитро переглядываться в его компании каждый раз, когда лидеры отлучались куда угодно, всегда неизменно вместе, — но ровно до этого момента, когда этот прикол зашёл слишком далеко, аж до последствий, перескакнув все возможные кульминации. Мало кто в самом деле мог предположить, что Горшка так раздербанит с ехидных смешков и полностью неосведомлённого Реника, может, и взаправду перепил, но теперь Шура чувствовал себя конкретно виноватым в том, что их дражжайшему гитаристу-перебежчику чуть не расквасили нос среди ночи. Всё, хватит смехуёчки ловить, пора уже.        — Сань, — басист с хлопком приземлил руку на плечо своего коллеги, уже одним этим жестом готовя его к серьёзному разговору. — Ты прости, мы тебе раньше не говорили. Не знали, как отнесёшься. Но у Мишки с Андреем дело такое… ну, у них всегда своя волна, понимаешь? И её подхватывать не нужно. Особенно когда их штормит, — непонимающе сведённые к переносице чернющие брови Ренегата вынуждали выражаться более конкретно, без всратых метафор. — Короче, к Андрюхе лучше вообще не лезь, если видишь, что Горшок весь на нервах. А это не увидеть ну прям сложно.        — Так а чё я, лез? — моментально возмущается Лосище. — Я ж до него и не докапываюсь никак, мы сегодня весь день вообще отлично провели, ему что-то бы не нравилось — сказал бы. А то этого натравил…        — Да не ему это не нравится, — мотает гривой Балу. Осторожное объяснение как-то сворачивается совсем не туда, куда надо. — И ничего б он Миху на тебя не натравил, они вообще не пересекаются, видел же? Ты не совсем понял. «Не лезь» — это в другом смысле.        — В ка- — чуть было перечит снова Реник, но Балу в пару секунд видит, как у того глаза вдруг на лоб лезут от запоздалого понимания, в каком-таком смысле. Леонтьев молчит какое-то время (и Шурик готов поклясться, что почти слышал, как в его голове скрипят шестерёнки, старательно обрабатывая верную мысль), а потом выдаёт так просто и так точно: — Они чё, пидоры что ли?        — Да какие пидоры, я тебя умоляю, — смеётся Саша, поднимаясь с чужой постели. От простыни пахнет медикаментами и стиральным порошком. — Ты где видел, чтоб пидоры баб таскали регулярно себе по каютам? Дураки они. Смешные, злющие, влюблённые, закрутившиеся, несчастные и просто конченые дураки. Обормоты. Один из них ещё и с иглы соскочить пытается. Захочется тебе к таким лезть?       Ренегат растерянно молчит. Не знает, наверное, что вообще на это можно сказать, когда нихуя не понимаешь. Вот поэтому, кстати, тоже долго не хотели говорить. Здесь даже те, кто давно знают, точно нихуя не поймут до сих пор.        — Мишка к тебе завтра извиняться подойдёт. Не строй такую рожу, реально тебе говорю, подойдёт. А ты ему не говори, что теперь знаешь. Просто руку пожми и всё. Мы все ему не говорим, что знаем.       Балу потом почти вслепую идёт по коридорам гостиницы к своему блоку, одёргивает голые ступни от осколков бутылок из-под местного виски, усеявших пол, и где-то отдалённо слышит гаврилин храп, самый мирный на свете.       А поутру Миха действительно подходит к Сане, пока все ещё сопят по комнатам. И извиняется, хотя врёт в глаза, что не помнит, за что, но якобы точно за что-то точно должен извиниться. Леонтьев ничего не говорит из того, что узнал и надумал, только жмёт руку и тянет примирительно «да ладно Мих, бывает».