La nuit est noire

      У Музы тонкие пальцы, обхватывающие мундштук. У Музы платье словно бокал шампанского: искристого, сладкого, дорогого и недоступного. У Музы умные глаза и задумчивый взгляд. Окно за её спиной — целый мир, а струйка сигаретного дыма — нота в бесконечной симфонии облаков.       Когда работаешь в типографии, пальцы пропитываются брызгами чернил, руки деревенеют, а денег едва хватает, чтобы свести концы с концами. Времени на себя почти не остаётся: лишь пара часов на рутинную работу, да пара долгих минут посмотреть на луну. Или на Неё.       Муза приходит редко. Её жизнь там — в шикарных отелях и ресторанах, в поместье пресловутого Гэтсби, которого никто никогда не видел. Тонкие платья, обхватывающие стан, драгоценности, прическа — у машинистки просто духа не хватит спросить, что делает Она в затхлой квартирке на окраине.       У машинистки десяток недописанных книг птицами сидят на полках. Пушистые перья из дорогой шляпы напоминают, что птички бывают другого рода и служат другому богу. Капли света нотами свинга рассыпаются по полу.       Искорка сигареты вводит в транс. Алые губы беззвучно что-то шепчут, и весь мир теряет смысл. Хитрый прищур умных глаз ставит на колени, бесовским огнём сжигает весь стыд и искрами бенгальских огней пробуждает закопанное в душе возбуждение.       Искра тонет в мириадах огней за окном.       Ради Неё хоть на виселицу. Хоть монашкой в самую затасканную церковь. Хоть дешёвой шлюшкой в порт.       Только бы не уходила.       Неумелые движения губ и языка добавляют в стакан изумрудно-зелёной нежности и голубой печали. Она для Тебя — куда угодно. Её бог сейчас — Ты. Только она для Тебя очередная, а Ты для неё — единственная.       Саксофонист, играющий на улице, заглушает Твои стоны своей ангельской музыкой.       У Музы тонкие руки. Она приносит как-то пару бокалов и бутылку Аи. Золото в её ладонях завораживает. Тонкое стекло в собственных — расщепляет на атомы. Нитка подаренных — в шутку ли — жемчужных бус ошейником сковывает тело. Звон хрустальных колоколов оглушает безмолвную комнату.       Муза — видение, Муза — проклятье. Пепельница на окне забита до краёв. Шлейф дорогих духов заставляет сбивать простыни в комок и прикусывать угол подушки, чтобы заглушить рвущийся из горла стон, который потом преследовать золотой дымкой до самой ночи. И так в бесконечном уроборосе.       За окном у Музы жених, деньги и известность. В пропахшей типографской краской квартире — единственный адепт дьявольского культа раболепного восхищения. В каком-то плане они друг на друге повязаны.       У Музы бархатный голос. Дорого стоит дать, чтобы услышать, как она поёт. Музыкальные пальцы зарываются в волосы. Если это игра, то её конец ещё слишком далеко. Она закидывает ногу на ногу и игриво смотрит из-под ресниц. Танцующие бесенята раз за разом, как в вальсе, отнимают последний стыд.       Золотой рассвет слишком быстро превращает весь город в бокал шампанского. Муза уходит. Целует в лоб и уходит, чтобы когда-нибудь снова вернуться. Птицы испуганно чирикают на полках. Пара бокалов оставляют на столе слишком роскошные блики. Машинистка не может сдвинуться с места.