отпускай.

у лизы руки трясутся, мерзнут вечно. грифель по бумаге скачет неровными линиями, что-то невнятное вырисовывает. взгляд мутный, коньячный, в сторону окна направлен, снежинки пересчитывает. пальцы движеньями отрывистыми карандаш направить пытаются, давят сильно, еще чуть-чуть да лист разорвут. лизе в пустой квартире страшно, холодно, пусто, темно. открытая настежь форточка от духоты не спасает. свитер темный не помогает согреться. куча грязных кружек на подоконнике избавляет от желания поставить чайник. земфира на полную из динамиков не перекрикивает оглушительный шум в голове. мысли-тараканы по углам разбегаются и прячутся друг за дружкой, лишь бы не заметили, лишь бы не поймали. лизе кричать хочется, да крик поперек горла встает. плакать хочется, да слезы на морозе высыхают, льдинками в уголках глаз замерзая. коньячные невидяще в листок смотрят, в темноте фокусируются долго. карандаш летит куда-то под батарею. клочки бумаги разлетаются по полу. на разорваном а4 плакучая ива.

***

лето. душный июль. лиза из дома выбирается лишь ночью, ибо днем на улице невыносимо. до ближайшего круглосуточного от силы минут пять ходьбы. в наушниках аигел хвастается парнем татариным, в уголках губ улыбка еле заметная. индиго в домашних шортах и невесомой черной майке ступает по желтым от фонарного света плиткам. прохладный ветер нагло лезет под ткань, обдувая натренированное тело. на лавочках подъездных собираются чаще всего подростки. пьют, курят, хохочут громко, не стесняясь. юность у тех аж в глазах искрится, да в жестяные банки сквозь пальцы отдается. кто-то из них целуется под «районы-кварталы», доносящуюся из колонки. кто-то в шутку дерется, друг дружку локтями острыми пихая. кто-то курит задумчиво, затягиваясь по очереди. кто-то, осмелев от алкоголя, впервые аккуратно мизинцем ладони чужой касается, удивляясь теплу взаимности. у лизы внутри радость мешается с тоской. вся юность прошла в маленьком зале на тренировках, дома за учебниками; в ожидании чего-то похожего. все «тусовки» с малознакомыми знакомыми заканчивались слезами, побоями, белочкой. тесные обшарпанные коробки квартир мало походили на уютный дом. обитатели их будто бы сами являлись пустыми коробками. в глазах пелена, то ли от алкоголя, то ли от чего пожестче. движенья ломаные, обшарпанные, как остатки обоев на картонных стенах. лизе с такими мерзко было в одном помещении находиться, но других «развлечений» не находилось. круглосуточный приветливо встречает выгоревшей вывеской на невысокой крыше. оставшиеся синие буквы насмешливо светятся в «ной». андрющенко ухмыляется и забегает по ступенькам. красиво-усталая кассирша пальцами пробегается по клавиатуре телефонной, поднимает взгляд на покупательницу. индиго кивает ей и движется дальше, к спасительному холодильнику с энергетиками. хватает в одну руку две баночки и случайно сталкивается с кем-то плечами. слышится звон бутылок стеклянных в чужом рюкзаке. у незнакомки футболка фиолетовая, глаза аки льдинки и указательный на губах. лиза шаг ускоряет, игнорирует немую просьбу. они вместе оказываются на кассе, голубоглазой пробивают шоколадку. андрющенко плечом тянет в попытке портфель задеть, чтоб кассирша услышала, поняла, остановила. блондинка движение предугадывает, неглядя за запястье ловит, кончиками пальцев вниз по ладони ведя. ей секундного замешательства хватает, чтобы приложить карту к терминалу, подмигнуть и спокойно, чтоб не шумело, выйти. лиза за энергетики расплачивается и выбегает следом. незнакомка насмешливо, ожидая, украденный сидр потягивает на лавке у магазина. — за мной бежишь? — улыбается ехидно. — вернись и заплати. — ты время видела? не продают уже. так бы купила. наверное. — че, ломка? до утра бы не дотерпела? — индиго останавливается в двух шагах, смотрит сверху вниз. — а тебя ебет? домой иди. опасно таким правильным на улице ночью разгуливать. мама небось ищет уже. — только если твоя. — сука, — беззлобно, остывая. лиза молча садится рядом, щелкая крышечкой энергетика, признавая не то победу, не то поражение. в конце концов ворованное не на ее совести, а значит не ей с совестью договариваться. — мишель, — ладонь свободную тянет. — лиза, — жмет легонько.

все явное скоро окажется тайной. мы, кажется, вместе и это случайно.

***

осень. середина сентября. температура неуверенно держится на плюс двенадцати. еще чуть-чуть и за окнами будет ноябрь беситься, а потом хруст сугробов, январь. лиза греет вечно холодные пальцы о сообщения, улыбается неосознанно. мишель предлагает на крышу сходить, отчаянно от вопросов про свидание увиливая. индиго ломается для приличия и, поддавшись, соглашается. влюбленность на плече сидит, хохочет, от рациональности уворачивается умело. знает, что падать больно будет, больнее, чем с крыши девятиэтажки. индиго руки прячет в рукава темного свитера. то ли от холода, то ли от пальцев чужих цепких. небо над головой чистое, звездное, что для осени редкость. постаравшись можно и созвездия знакомые пересчитать. но сегодня лизу созвездия не интересуют. точнее интересуют, но только определенные, из родинок на шее и щеках. обладательница созвездий по краю крыши ходит, спокойно вниз смотря голубыми прожекторами. под старыми кроссовками засыпает большой город. одна за одной гаснут лампы в окнах домов, моргают фонари вдоль дорог. давно бы починить пора, ведь перегорят когда-нибудь окончательно. лиза смело на край крыши садится, придерживая ветровку цветастую, на плечи накинутую. по-детски болтает ногами, пытается разглядеть редких прохожих. от высоты голова кружится, да воздуха не хватает. она скрещивает руки за головой и на спину ложится. глаза алкогольные высматривают знаменитую медведицу, прыгают дальше по звездам. мишель аккуратно рядом садится, коленки обнимая. — ты так вглядываешься. много созвездий знаешь? — вообще нет. просто красиво, вот и вглядываюсь. тем более их скоро почти не видно будет, они зимой прячутся куда-то. — может, на юг? вслед за птицами. — угу, сбиваются клином и улетают. они смеются коротко, лишь бы атмосферу меж ними не спугнуть. гаджиева ложится, плечом к плечу чужому прижимается. — ветровкой не поделишься? бетон то холодный. — она тобой провоняет. — во-первых пропахнет, во-вторых, будто бы ты против, — мишель улыбается, толкает легонько. — а если и против? — тогда это обида на всю жизнь. приду домой, поплачу в подушку. — очень убедительно, — лиза хмыкает, но ветровку двигает. неловкость в воздухе холодном виснет. гаджиева вздыхает красноречиво и тянет мизинец к руке. пара сантиметров разделяющих ощущается десятками метров. палец с потертым черным лаком замирает на долю секунды, невесомо касается кожи, ждет ответа. лиза ладонь раскрывает приглашающе, чувствует переплетение теплых со своими холодными. правильность момента вытесняет неловкость. — смотри, звезда падает! нужно быстрее желание загадывать. — звезды не падают. это метеоры приближаясь к солнцу, оставляют за собой так называемый хвост из пыли и льда, так как ядро разогревается… — боже, да заткнись ты уже. мишель целует быстро, уверенно, сильнее ладонь сжимает. лиза носом воздух втягивает отчаянно, свободной рукой в волосы светлые зарывается. чувствует дрожь под пальцами то ли от холода, то ли от прикосновений. в чужие губы улыбается, углубляя поцелуй.

между нами звезд мириады, я хочу все рассказать, что когда-то мы были рядом, что такое здесь красота.

***

в диалоге второй месяц висят непрочитанными десятки сообщений. еще совсем немного и доберется до сотни. лиза пуста, как те самые квартиры-коробки из прошлого. слов не находится больше, ибо все не прочитаны. возможно ей это нравится. нравится убиваться по той, кто этого не заслуживает. нравится писать полотна, зная, что они без ответа останутся. нравится медленно мыслями-клещами саморазрушаться, съедая себя изнутри. нравится существовать в ожидании чего-то выдуманного, построенного в собственной больной голове. нравится искать ее в толпе, гоняясь за каждыми светлыми волосами. нравится находить ее в строчках плейлиста, а потом до дыр заслушивать, будто это помочь может. нравится перед сном упиваться воспоминаниями, мучаясь от бессонницы и кошмаров. медленное самоубийство. на кухонном подоконнике открытая полупустая пачка шоколадного чапмана. одна единственная немытая кружка из-под чая ягодного. зажигалка, украденная у какого-то сердобольного прохожего. лиза заставляет себя поставить чайник, чтобы хоть немного согреться. взгляд коньячных смотрит сквозь вещи, в синяках под глазами можно сразу несколько трупов спрятать. за окном жизнь. люди к новому году готовятся, бегают по магазинам, подарки для близких и не очень выбирая. почти искренно улыбаются друзьям по несчастью, закупают мандарины килограмами. выделяют целый вечер, чтоб поставить искусственную елку, беззлобно ругаются друг на друга, когда вешают игрушки слишком близко. в доме напротив окна светятся гирляндами, перемигиваются разноцветными огонечками, шуршат мишурой. индиго отворачивается, выходит с кухни и спотыкается о гитару у стенки.

***

начало ноября. синоптики обещают скорый снег, гололед и резкое понижение температуры. мчс присылают сообщения, предупреждая о своенравной ноябрьской погоде. люди достают зимние куртки, убирают некогда теплые пальто в дальний шкаф. шарфы с шапками снова в моде на долгих четыре месяца. мишель хлопает входной дверью, проворачивая за собой замок на два оборота. скидывает пальто с плеч и трет замерзшими руками раскрасневшиеся щеки. лиза прислоняется спиной к стене, улыбается тепло. — дверь открыта была. ждала? — как тебя можно не ждать? — риторический. гаджиева подходит ближе, целует куда-то в уголок губ и по-хозяйски шагает на кухню. запрыгивает на подоконник, прижимается к холодному стеклу. индиго набирает воду в чайник, конфорку зажигает. включает лампочку над плитой и подходит вплотную к желанной гостье. мишель привычно уже ногами талию чужую обвивает, да руки за плечами скрещивает. прижимается сильнее, дышит в шею, доводя до мурашек. — я скучала, — чуть слышно. — это радует, — губами макушки светлой касается невесомо, — тебе ягодный? — угу. — кончился. гаджиева фыркает и отстраняется. лиза смеется тихо, кидает в кружки по пакетику. кухня утопает в теплом рассыпчатом свете, навевает небольшую сонливость. а может это и не сонливость вовсе, а комфорт. может это и не от света зависит вовсе, а от человека рядом. за спиной блондинки, словно стесняясь, падают первые робкие снежинки. — а ты умеешь на гитаре играть? — не особо, а что? — я у тебя еще в прошлый раз ее заметила, все хотела попросить сыграть что-нибудь. — и что именно хочешь? — голос доносится из спальни, через минуту его владелица появляется в проходе с инструментом в руках. — что-нибудь на украинском. ты же все хотела меня научить, а мне через песни проще. — врешь? — если только немного. лиза делает боязливый глоток чая, отставляет кружку на другой край стола и хватается за гитару. проводит по струнам, прислушиваясь. наигранно кашляет, вспоминая песню. робкие касания струн сливаются в нужный мотив.

я обожнюю темні ночі, коли в твоєму теплі сховатись хочу, де не видно наші болі… будеш іти — забери мене з собою!

индиго поет тихо, старательно, в текст вникая. куда-то в пол смотрит, с мыслями собирается.

будь зі мною тихою струною!.. розкажи як плавала одна І у шторм, як не була собою І про зраду розкажи, після терпкого вина…

паузу делает, кончиками пальцев струны тихие перебирая. в грудь воздуха побольше набирает и в глаза темные напротив глядит. лишь бы услышала, лишь бы поняла.

…я люблю бистрі ріки, що несуть життя. ти зі мною будь на віки, моє забуття…

лиза доигрывает, гитару в сторону откладывая. молчит, на мишель задумчивую смотрит. за окном нарастает снегопад, но им не до него. андрющенко ладонями обнимает еще теплую кружку, на лучшее надеется. — переведешь? — хрипло. — переведу.

***

в ту ночь они заснули вместе, еле находя чистую от поцелуев кожу. в то утро лиза проснулась одна. первое «доброе утро» в пустоту переписки. после двух недель тишины и слабого осознания она завела левый аккаунт, дабы истории ее смотреть. традицией стало перед сном ее социальные сети проверять, каждую в порядке очереди. традицией стало винить себя, выискивать ошибки, анализировать свои же действия. традицией стало фотографии ее по двадцать раз приближать, вдруг что-то упустила. традицией стало представлять, что все могло бы быть иначе. тридцатое декабря. индиго по привычке смотрит ненавистные истории. в последней она целуется с длинноволосой незнакомкой. на паре прошлых готовится с ней к празднику. лиза желваками то ли от злости, то ли от разочарования играет. слишком долго убивается, да все никак не убьется. мессенджер заботливо уведомляет о новом сообщении. давняя подруга зовет к себе на новый год, говорит о вечеринке с кучей народа. лиза соглашается, адрес просит. включает первую попавшуюся песню с динамиков и на кухню идет. выкидывает пачку сигарет, зажигалку и кружку. больше не жалеет. удаляет диалог с мишель, чтоб глаза себе не мозолить. на вечеринке и правда собралось человек тридцать. арендованый заранее загородный дом кутался в сугробы, слепил гирляндами, душил мишурой. лиза тревогу свою загнала в угол темный, дверь заперев. впервые за два месяца она искренно улыбается. впервые смотрит ясно, прямо в глаза, не думая ни о чем ненужном. бой курантов тонет в звоне бокалов и дружном счастливом смехе. индиго не прочтет поздравление от заблокированного пользователя. где-то над головами витает надежда на лучшее. где-то в голове появляется понимание, что она этого лучшего заслуживает.

я не буду тебя спасать. догонять, вспоминать, целовать. меньше всего нужны мне твои камбэки.