По любви

— Ты же знаешь, что ты чертовски раздражающий? — Кавех хмурится, и в его алых глазах сияет презрение. Он гнёт губы в ядовитой усмешке, злится. Потому что аль-Хайтам не реагирует. Всё ещё сидит, уткнувшись носом в свою чёртову книгу. — Клянусь, я сожгу их все, как только ты выйдешь за порог этого дома. Это и в правду действует. Заставляет мужчину сначала поднять взгляд, а потом и вовсе захлопнуть книгу. — Тогда почему ты ещё здесь, если я по твоим словам «чертовски раздражающий»? — В лице не меняется, и голос остаётся совершенно ровным, но во взгляде скользит недовольство. И что-то ещё. Что-то, чему за несколько лет их совместного жительства Кавех так и не смог дать название. Но это что-то всегда обещает ему весёлое продолжение их ссоры или спора, и Кавех за это «что-то» хватается всеми силами. Кавех негодует уже второй час — а все из-за того, что он уверен, что аль-Хайтам любит книги больше, чем его (конечно, это не так, но вслух Хайтам навряд ли это скажет). Видя, что аль-Хайтам начинает постепенно выходить из себя, он усмехается ещё более ядовито. — А что? Собираешься выгнать меня? — На самом деле, они оба знают, почему Кавех ещё здесь. Прекрасно знают, и это заставляет закусывать губы, наслаждаясь происходящим. Их ссоры — не серьёзны. Никогда не были, скорее, это привычная рутина для них обоих, и жизнь без этих вечных споров ни о чем станет слишком пустой. Это является неотъемлемой частью их отношений. Сайно однажды выронил, что «Вы ведёте себя как парочка, состоящая в браке уже минимум пять лет». И как реагировать на это не знали они оба, но с того момента решили задуматься — они действительно испытывают только раздражение и злость при виде друг друга? Определённо, нет. Чувства, появившиеся после тех слов, стали новыми для аль-Хайтама и совершенно неожиданными для Кавеха. И вот они сейчас здесь: все ещё спорят ни о чем, но тяжёлыми и холодными вечерами греются в объятиях, заботятся друг о друге искренне, нежно целуются, и… Книга, мгновенно забытая, летит на стол, у которого сидел аль-Хайтам, а сам он уже стоит рядом с Кавехом. Их разница в росте не была очень большой, но Хайтам был крепче, и плечи у него были шире, и пресс гораздо лучше виден. И сам он производил впечатление чёртовой шикарной статуи — такое же безэмоциональное и незаинтересованное всегда лицо, сильная, словно выстроганная из камня фигура. И Кавех совершенно нелепо на него повёлся. Аль-Хайтам над ним будто бы возвышается, смотрит, слегка опустив глаза вниз. Это заводит — до чёртиков, и Кавех целует первым, грубо сминая чужие губы. Пытается вести, но чужая широкая ладонь на собственной талии заставляет мурашки бежать по телу. — Тебе напомнить, почему ты все ещё остаёшься со мной? — Аль-Хайтам хрипло шепчет на чужое, слегка покрасневшее ухо, проводит второй рукой по чужой, такой бледной и красивой шее. — Ты слишком сильно любишь меня, чтобы выгнать, — Кавех, не менее возбужденно, тянется за вторым поцелуем. — И слишком сильно меня хочешь, — уже в чужие губы. Они целуются грубо, ярко, страстно. Вылизывают друг другу рты, кусают губы, и это им нравится. Нравится трогать друг друга, нравится чувствовать друг друга; быть кем-то друг для друга. Сейчас во всем мире только они двое — не остывшие после небольшой перепалки, но возбужденные, берущие друг от друга все. В спальне они оказываются быстро — и Кавех уже лежит под нависшим над ним телом, стонет, чувствуя, как целуют, кусают его шею. Она у него длинная, тонкая, красивая, и багровые засосы на ней видны очень хорошо. Архитектор их и не стесняется, не закрывает ничем, и аль-Хайтам всегда ходит довольный в такие дни. Все видят, что Кавех уже занят. Уже принадлежит ему. Крепкие руки тянутся к белой рубашке, — «она такая блядская у тебя, Кави. В её вырезах видны все мои следы. Носи её.» — когда Кавех аккуратно их перехватывает, и на хмурый взгляд недовольно отвечает: — Одну такую ты уже порвал, вторую не позволю. Я их покупаю на твои деньги, если что, — Он хочет победно улыбнуться, когда аль-Хайтам кусает его особо сильно. — Да хоть весь магазин скупи себе, но дай мне уже раздеть тебя, — секретарь чуть ли не рычит, выцеловывает линию челюсти, чтобы потом снова припасть к чужим, слегка пухлым губам. Он целует жарко, так, что пальцы на ногах подгибаются, но рубашку старается расстегнуть нормально и аккуратно. Следом, за рубашкой Кавеха, летит и аль-хайтамовская чёрная водолазка. Архитектор скользит взглядом по чужому телу, будто в первый раз — ощущает, как в животе скапливается возбуждение все больше. Ведёт руками по чужому прессу, ощущая, как аль-Хайтам все ещё терзает его шею. Приятно. И когда секретарь отстраняется, чтобы стянуть с него штаны, Кавех чувствует, как искусанная шея слегка жжется. Чертовски приятно. Без одежды архитектор остаётся быстро, после него её лишается и аль-Хайтам. Кавех закидывает руки на чужую шею, тянет к себе, целуя самостоятельно. Ощущает, как слегка грубые ладони оглаживают его бока, талию, чувствует, как его касаются везде, словно аль-Хайтам впервые видит его, словно не он берет его чуть ли не каждую ночь. Кавеху нравится. Он стонет, когда рука ложится на его бедро, позволяет раздвинуть себе ноги, позволяет оказаться между ними. И знает — даже если бы не позволил, аль-Хайтам всегда берет то, что хочет. А сейчас он хочет… — Ты такой прекрасный, Кави, — мужчина языком касается его ключиц, кусает их, снова лижет, будто извиняется за красное пятно. — Я хочу тебя. Ты мой, Кави, слышишь? — Руками гладит молочные бедра, иногда слегка сжимая. Смазка слегка холодная, но от контраста этой холодности и собственной разгоряченности Кавех стонет, ощущая, как чужая рука проводит по его члену. Глаза его — такие красивые, рубиновые, и он знает, что Хайтам их обожает — поддернулись пеленой возбуждения. Хочется большего, хочется всего аль-Хайтама, и Кавех не смотрит на то, что тот и так всецело ему принадлежит. Хайтам целует его грудь, обводит языком один сосок, второй скручивает между пальцами, вызывая задушенные вздохи сверху. За время он успел понять — грудь у Кавеха, как и спина, очень чувствительна, и он пользовался этим совершенно бессовестно даже в повседневной жизни. Мог подойти, и совершенно внезапно, через те самые блядские вырезы погладить спину или коснуться груди, чтобы Кавеха всего подкинуло на месте. Да и сейчас не лучше — архитектор дрожит под его прикосновениями совершенно трогательно, жмурится, и на его лице не осталось и капли былой ядовитости. И это, безусловно, аль-Хайтаму льстило. Такие эмоции Кавеха видеть было позволено только ему. Одну руку, которую уже перепачкал в смазке, пачкает в ней же ещё раз, чтобы пока только одним пальцем упереться в тугой проход. Кави тихо выдыхает, когда в него проникает один палец, и руками тянется к чужому лицу, кладёт их на слегка розоватые щеки, притягивает к себе, касаясь только чужих губ своими еле-еле. Отрывается, заглядывая в чужие глаза. И в хайтамовских глазах он видит слишком много любви, что сверху была ещё приправлена безграничной нежностью. Аль-Хайтам показывать не особо умеет, но Кавеха он действительно любит, и Кавех этим совершенно определённо очень нагло пользуется. Но архитектор соврет, если скажет, что к Хайтаму он не чувствует ничего. Напротив — их чувства совершенно взаимны. Насколько аль-Хайтам любит его целовать, ровно настолько же Кавех любит его обнимать. Они друг друга обожают до беспамятства, и в тяжёлые моменты признать это совершенно не сложно. Кавех сказал однажды, что скоро сможет погасить свои долги и съехать в скором времени. Того аль-Хайтама Кавех не забудет никогда. Не забудет то, как расширились в удивлении чужие глаза, так и не сможет забыть чужое, такое твёрдое и уверенное «Нет. Ты не съедешь, Кавех. Как ты справишься без меня?» И архитектор вполне справедливо собирался возмутиться, но последующее «Как я справлюсь без тебя? Каждый вечер я возвращаюсь не к себе в квартиру, а к тебе. Ты — мой дом, Кави.» В тот вечер они поцеловались впервые. И сколько времени уже прошло, но нежности и любви в его глазах не убавилось. Кавех аль-Хайтаму доверяет абсолютно безгранично. Знает, что тот никогда не сделает ему ничего, что бы ему не понравилось. Кавех тяжело дышит, губы аль-Хайтама снова на его шее — целуют, а чужой язык буквально вылизывает, заставляет щеки краснеть и тихо стонать. К одному пальцу прибавляется второй, и оба совершенно по-свински находят чувствительную точку внутри. Аль-Хайтам улыбается в его шею, давит в нужное место, заставляя Кави выгнуться в спине, загнанно дышать через рот. Возбуждение давит, и от всех ласк уже хочется кончить. Пальцы внутри обстановку усугубляют ещё больше, заставляют тихо хныкать, пока аль-Хайтам совершенно по-зверски, как только Кавех подходит к краю, прекращает стимуляцию. — Хайтам, пожалуйста, — Кавех просит сбито, старается насадиться на пальцы больше. Внутри уже давно их три, и архитектор уверен, что растянут он уже достаточно хорошо — аль-Хайтаму просто нравится его мучить. И он действительно прав — секретарь Академии улыбается ему в губы с абсолютным превосходством, которое Кави вынужден признать — от чужого вида нередко и колени подгибаются. — Пожалуйста, я хочу.., — Кавех срывается на стон, когда пальцем аль-Хайтам снова задевает нужную точку. — Я тоже хочу, — Он целует его в лоб, после снова в губы — кусает их, несмотря на то, что они и так болят. Аль-Хайтам наконец вытаскивает пальцы из чужого тела, заставляя Кави захныкать от ощущения пустоты внутри. Выливает остатки смазки на собственный стоящий член, и, положив одну руку на чужую талию, второй опираясь на локоть у чужой головы, пристраивается к чужому входу. — Я… — Он собирается предупредить, когда Кави сам движет бёдрами, будто пытаясь насадить себя на чужой член. — Давай уже, — только шепчет он, закусив слегка кровоточащие губы. Хайтам толкается медленно, старается не резко, дабы не принести боли. Гладит чужой бок, дышит в его губы — и выходит медленно обратно, начиная с ленивых, неторопливых толчков. Кави жмурится, тихо скулит и абсолютно развратно стонет при попадании в нужную точку. Цепляется руками за чужие плечи, слегка их царапая. Это далеко не первый их раз — но для архитектора каждый их секс, словно первый. Нежность и забота со стороны партнёра никуда не уходит даже спустя столько времени, все ощущения ярки, хоть и не новы. Приятны. С аль-Хайтамом в целом все приятно. Любить и быть им любимым приятно. Спорить с ним приятно. Злиться на него приятно. Потому что это аль-Хайтам — главная зануда и самый душный человек из всех в Сумеру. Самый сильный и надёжный, тот, кому можно себя доверить. Имеющий свои принципы и свои цели, придерживающийся собственной морали. Аль-Хайтам стоит очень много. Аль-Хайтам — человек, относящийся к нему с самой большой искренностью из всех, кого Кавех знает. Кавех аль-Хайтама любит. И знает, что аль-Хайтам его любит тоже. Глаза у Кави закатываются, когда аль-Хайтам берет более быстрый темп — слегка ускоряет движения. Он все еще нежен, следит за каждой эмоцией на его лице, чтоб увидеть сразу, если будет неприятно. — Чтоб каждая наша ссора так заканчивалась, — у Кавеха сбитое в конец дыхание, зажмуренные глаза и море удовольствия там, внизу. Он стонет, выгибается в чужих руках. Чувствует себя слишком хорошо. Слишком много ощущений и чувств. — Они и так, разве нет? — у аль-Хайтама не менее сбито дыхание, голос слегка хриплый и низкий от возбуждения. Он целует чужую грудь, заставляет Кави терять голову от удовольствия, заставляет его стонать свое имя. Он смотрит в чужое лицо, на застывшие в уголках глаз слезинки, румяные щеки, приоткрытый рот. Это идеальное тело, и думает, что Кавех — чёртово произведение искусства. Что он — общая галлюцинация Сумеру — не бывает таких прекрасных. Идеальных. Кавех словно не от мира сего, аль-Хайтам уверен. Кавех не меньше, чем бог. Он слишком для него. Всегда смотря на такого — идеального, неземного, красивого, прекрасного — Кави, аль-Хайтам не мог понять: а почему он? Почему из всех прекрасных людей, и девушек, и мужчин, Кави выбрал его? Иногда он уверен, что не заслуживает. Что Кавеху нужен кто-нибудь такой же яркий рядом. Весёлый, цветной. Он — серый. С ним не интересно. И он знает это. Учёба всегда была его приоритетом. До Кавеха. Кавеха он любит слишком сильно даже для себя самого. Поэтому обнимает крепче, целует нежно, ускоряет движения бёдрами. Одну из рук опускает на чужой член, обводит его рукой, наслаждаясь чужим открытым стоном в его губы. Чувствует, как царапают его спину, и даже это приносит приятные ощущения при мыслях о том, что это Кави. — Кавех, — в чужие губы, слегка охрипшим голосом. Аль-Хайтам чувствует, как чужое тело прижимается к его, как Кави выгибает на простынях. Он водит рукой по чужому члену быстрее, старается довести его до разрядки. Толкается, стараясь попадать по нужной точке. Кавех вскрикивает в один момент, обмякая. Руку Хайтама пачкает тёплой, белой жидкостью. Кави сжимается вокруг него, заставляя зашипеть сквозь сжатые зубы, и после пары толчков аль-Хайтам кончает на чужой живот с чужим именем на губах. И просто ложится рядом с Кави, обнимая того крепче и прижимая к себе. Они лежат так вдвоём, пытаясь отдышаться. Аль-Хайтам, еле касаясь, целует чужую спину и шею, прижимаясь к теплому телу. Обнимает крепко, нежно. — У меня все болит, ты, придурок, — Кави начинает первым, разворачивается в чужих руках, утыкается носом в грудь. — Теперь отнеси меня в ванную и отмой. Я слишком устал, чтобы делать это самому, и ты прекрасно это знаешь. Аль-Хайтам хихикает в чужую макушку, потому что Кави всегда такой. Язва, вроде бы, но в чужом тоне слишком много нежности и доверия. Он целует его в лоб. — Конечно. Но давай полежим еще немного. На самом деле аль-Хайтам просто не хочет, чтобы Кави видел себя в зеркало. Точнее, шею, грудь и ключицы. Потому что тогда ему точно попадёт. Аль-Хайтам Кавеха любит. Кавех аль-Хайтама тоже.