Колыбельная в канун Сочельника

      Гермиона разжала похолодевшие пальцы, отпуская тонкое резное кружево тюля. За окном в предпраздничной суматохе угадывалось настроение проходящих куда-то людей. Радость напополам с сожалением. Лёгкое бодрящее чувство предвкушения волшебного поздника, аромата хвои и жареной индейки, пузырьков шампанского в бокале. И щемящая в груди печаль о прошедшем годе, не исполненные обещания, расставание с тем, к чему, кажется, слишком сильно привязался. У Гермионы были свои мысли на этот счет, как и грань ощущения праздника. Тень мечтательности на её лице и ностальгический настрой уносили в те короткие моменты прожитых лет. Туда, где снежные хлопья падали с неба и таяли на кончике языка. Руки согревали шерстяные рукавицы, подаренные миссис Уизли, а шею школьный красно-золотой шарф. В объятия, такие нелепые и милые с Виктором Крамом после Святочного бала в освещённом холодной луной эркере; шуткам Гарри у камина в гостиной Гриффиндора за партией волшебных шахмат с Роном. Детство. Юность. Зрелость. Смешались в калейдоскоп воспоминаний, хранимых в сердце. Так было ровно до одного момента, когда инфантильности больше не нашлось места, а светлый праздник Рождества отошел в сторону, уступая страданию и мукам поиска крестражей. И зачем только они отправились на их поиски? Гермиона пыталась найти ответ на этот вопрос слишком долго. Задавалась им даже спустя много лет, попивая чай на кухне с бывшим врагом. С человеком, что проиграл в войне, но смог реабилитироваться в глазах бывшей гриффиндорки.       — Приляжешь со мной? — тот самый враг расположился на кровати. Изумрудная шёлковая пижама подчеркивала бледность кожи его кистей и шеи. Красивый мужчина смотрел на неё, похлопывая по свободной половине. — Я соскучился по твоим колыбельным.       Его голос стал другим, не тем, что Гермиона услышала в день их знакомства. Змеиное шипение противно щекотало уши, заставляло невольно морщиться и мысленно приказывать замолчать. Теперь тембр был мягким и чувственным. Не было мрачной, болезненно-бледной зеленоватой кожи с выступающими многочисленными венами. Только багровые радужки выдавали прошлое тёмного мага. Гермиона любила их, тихонько радовалась толике оставшегося от прежнего Тома.       — Неужели тебе и вправду нравится, как я пою? — занимая место рядом с супругом, поинтересовалась она. Кровать приняла в свои объятия мягкостью верблюжьей шерсти одеяла.       — Очень нравится.       Том не лгал. Никогда. Порой был слишком прямолинейным, будто рамок для него не существовало вовсе. Но лучше так, чем красноречивая фальшь, которую Гермионе приходилось выслушивать будничными днями в Министерстве Магии или из уст интервьюеров, готовых сделать всё, лишь бы заполучить внимание от волшебницы, награждённой орденом Мерлина.       Том придвинулся ближе, схватил Гермиону в охапку и уткнулся носом в пушистую макушку. Втянул ноздрями воздух — такое простое действо, но заставляющее губы расплыться в улыбке.       — Ты ведь знаешь, что я загадаю в Рождественскую ночь?       — Разве это не должно оставаться секретом?       — Нет, — он пожал плечами. — Если есть Бог, Санта Клаус или ещё какой-то неведомый хозяин Вселенной, я попрошу у него тебя.       — Меня?       — Да. Целиком и всю. Без грустных воспоминаний и косых взглядов в те моменты, когда я напоминаю тебе прошлого себя. И я готов трудиться над исполнением своей мечты, — Том говорил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что его услышат и помешают в свершении поставленной задачи.       Гермиону одновременно радовал и смущал настрой мужа. Она ведь и так подписалась под каждым словом их тайной свадебной клятвы в старой церквушке Уилтшира, где на глади пруда плавали лебеди. Они и сейчас там были, на фото в позолоченной рамке, неподвижной картиной прихоти невесты. Ей не хотелось, чтобы их первый семейный снимок был сделан колдофотографом, не только потому, что церемония в миг могла перестать быть секретной, но и потому, что связь с миром магглов должна была стать крепче для неё и Тома, ведь двери в магический мир для их пары могли просто-напросто оглушающе громко захлопнуться.       Сделав глубокий вдох, Гермиона обхватила ладонь мужа и запела:       — Солнце, мне кажется, ты устало светить, солнце, мне кажется, ты просто устало. Ляг скорей в облака, отдохни, Я поправлю тебе одеяло…       Том вслушивался в её голос, пряча улыбку в каштановых завитках. Его душу, потрёпанную годами и чёрной магией, ласкали не столько слова колыбельной, сколько повиновение Гермионы. Только ему она соглашалась петь, превратила это занятие в своеобразный ритуал.       — Солнце, забудь обо всем, я отменю все метеосводки. Хочешь, я буду беречь твой сон — самый сладкий и самый короткий сон…       Он подтянул одеяло выше, к самой шее, чтобы морозная стужа из приоткрытой форточки не навредила любимой. Действительно любимой, потому как он понял это так ярко, прочувствовал незнакомое ранее слово «любовь» и в ярости едва не обрушил кару на мир, где ему изо всех щелей трубили о том, что мог чувствовать человек, зачатый под приворотным зельем.       — Белые лилии спят на темной воде, спят лунные кратеры, космоса черные дыры. И ты плывешь сквозь них в темноте, к берегам совершенного мира…       Гермиона пела, прикрыв усталые веки. По спине пробежали мурашки от кротких прикосновений Тома. Он вырисовывал причудливый узор под лопатками и губами оставлял влажные следы на шее и плече.       — Прячет в ладони лицо, юный месяц — печальный и кроткий. Он ведь знает о том, что твой сон — самый сладкий и самый короткий сон…       Город за пределами их квартиры продолжал жить, звуки не стихали даже ночью. Рёв двигателей автомобилей и автобусов смешивался с колокольным звоном и попурри голосов людей. Но несмотря на это, Гермионе казалось, что мир сошёлся на нескольких квадратных метрах спальни. И может, даже сантиметрах, поцелованных Томом.       — Дышит покоем ночной простор, залиты лунным светом равнины. Спят зеркальные глади озер, в мягком тумане исчезли вершины.       Том обвёл кончиками пальцев выступающие ключицы и спустился ниже к вздымающейся груди. Бархатная кожа отвечала на умелые ласки жаром и лёгким румянцем. Уважение, ценившееся им на протяжении долгой жизни, сейчас казалось таким неправильным и лишним. Хотелось оборвать колыбельную, обернуть Гермиону на себя и поцеловать. Впиться в её губы и познакомить вновь с глубиной первобытных желаний.       — Там, гдe горы сомкнулись в кольцо, месяц качает в серебряной лодке. Ту Любовь, что похожа на сон — самый сладкий и самый короткий сон…       Мерлин, как же эротично она ответила на совершенно простой жест руки, обхватившей грудь. Скромный полустон оборвал слова колыбельной. Том, опьянённый желанием и запахом любимой женщины, еле сдерживался. Ему было важно дослушать, а уж потом можно было прекратить тяготы возбуждения.       — Солнце, мне кажется, ты устало светить, устало быть справедливым и мудрым. Я гляжу на твой негатив, и твержу монотонные сутры…       Гермиона таяла в прикосновениях и шуме мужского горячего дыхания. Том в мельчайшей точности изучил её тело и намеренно касался самых чувствительных точек. Дразнил. И не продолжай она петь, укоризненно поглядела бы на него и предупредила о последствиях таких шуток. Внизу живота болезненно заныло, и жар в разгоняющих кровь венах сконцентрировался там, куда добрались длинные пальцы мужа, нахально отодвигающие влажную ткань нижнего белья. Сердце, колотившееся бешеным ритмом, теперь же стучало, кажется, через раз, или вовсе перестало биться.       — Стихнет шепот песочных часов, выскользнут в море алмазные четки…       Том предвкушал окончание романса, что должен был отправить его в царство Морфея. Кончиком языка он обвёл мочку уха, вслушиваясь в стон Гермионы. Как же она была хороша! Ни одна куртизанка мира не смогла бы превзойти то, что умела Грейнджер. До смеха неумелая девушка быстро познала секрет любовного дела и научилась всему, о чём Том ранее не смел и мечтать.       — Ты — мой самый несбыточный сон, самый сладкий и самый короткий сон…       Самый сладкий был далеко не сон, а поцелуй. Том, ждавший слишком долго, навалился на Гермиону, удерживая равновесие руками по обе стороны от её головы. И она отвечала, искренне и сладко. Обводила языком контур его губ, поглаживая ноготками спину и шею. Впитывала его присутствие кожей, глубиной бренного тела. Изгибалась чтобы быть ближе, по-кошачьи мурча, боясь потеряться в неге.       — Я люблю тебя, Гермиона, — куда больше, чем признание, истинное покаяние, что объединило в себе рефлексы обнажённых тел, отдавшихся интимному таинству ночи.