позднее я рыдала, как очень высокий ребенок

запах масла горелого и пепельницы с плевательницей, в ее волосах несколько колтунов, она сидит в кресле, как маленький котенок, и ее ноги холодные, костлявые, незагорелые, там мозоли и ранки, кровят, если их потрогать. она тушит сигарету об одну из них, потом пытается обжечь зажигалкой. она ничего не чувствует, слишком замёрзла, онемела, на ней такая большая майка, сползает, аки в ней полуголая уже через секунду после того, как поправит лямку. — пожалуйста, химено, включи обогреватель. она закрывает глаза, тушит окурок об стол, бросает его на ковер и кидается к обогревателю, слепо шаря в поиске переключателя, четвертая отметка, почти максимум, и ее ногам становится потеплее, аки, так же слепо, спотыкаясь об столик, бежит в свое кресло и только тогда открывает глаза. она говорит — спасибо. она знает, что он умер, если что. но эта большая-большая майка так вкусно пахнет его телом, это большое-большое кресло продавлено его телом, она вспоминает, как они трахнулись в первый раз, она это назвала «запоздавший подарок на совершеннолетие», она вспоминает, как он о ней заботился, в каких неадекватных масштабах он заменил ей социум в ее подростковом возрасте, она была влюблена в него, потом стала одержима, потом это было принятие, и спокойствие, и забота, у других людей это называется «семья», это называется «серьезные отношения»? «вместе до гроба?» до белого, заполненного лилиями. лилии пахнут разложением сами по себе, так что она даже не думала о том, что он мертвый, когда целовала его лицо в посмертном гримме в щеки, и в нос, в губы, виски и в лоб. а потом его просто кремировали вместе с лилиями и белым гробом. и она думала, что он выйдет живой из огня, она видит его, когда чиркает зажигалкой, она вспоминает, что он научил ее курить, бухать и ебаться. антиродительская фигура. больное и извращённое, самое важное, самое дорогое. и она идёт к этому старому обогревателю, и думает, врубить ли ей на максимум его и накрыть простыней, чтобы сгорели запахи масла и пепельницы, и ее колтуны в волосах, и огромная майка, сползающая с плеча, ее ноги в мозолях и ранках, пульсация в ее голове «второй раз потерять семью». но химено в искре зажигалки ее называет дурой. и она просто ложится спать.