Чай из одуванчиков.

Браслеты на её запястьях разбивают тишину комнаты мягким перезвоном. — Если ты ещё раз упадёшь в обморок на съёмках… — Это больше не повторится, — Джинн чеканит коротко и чётко, нервно сжимая пальцами кружку. Тонкий фарфор, кажется, вот-вот треснет от такого сжатия, и Лиза торопливо накрывает её ладони своими, забирая чашку и ставя на пол. Минчи — прекрасная наставница. Она опускается на колени на мягкий пол и соединяет ладони Джинн вместе, легко сжимая их, смотрит в глаза спокойно и уверенно. — Я не собираюсь никого ругать, — тон у неё такой, будто она общается с ребёнком, которого дома загоняют в угол при каждом удобном случае. Джинн отстранённо думает: если вспомнить её детство, пожалуй, получится не очень далеко от правды. — Я хочу, чтобы ты начала заботиться о себе. — Но я забочусь. Телефон звенит в подтверждение её слов: приходит напоминание о том, что нужно выпить витамины. Их, вообще-то, на голодный желудок нельзя глотать, но она удобно «забывает» об этом. Как, впрочем, и о завтраке. Не давая ей сдвинуться с места, Лиза хмурится и выпускает ладони из своих лишь затем, чтобы перехватывает руки Джинн за запястья. — Это не то. Тебе нужен хороший отдых, сон и немного времени для себя, — и прежде, чем её собеседница успевает что-то вставить, зажимает её рот ладонью. — Нет, ты тренируешься и изучаешь историю для роли. Это не отдых. Джинн неуместно краснеет от такого простого жеста и через силу понимающе кивает. Что-то внутри всё равно протестует и требует признать её занятия отдыхом, но она знает: Лиза, её менеджер, будет непреклонна до последнего. Спустя несколько томительных секунд пристального взгляда и красноречивого молчания ладонь исчезает. — А теперь съешь хотя бы сэндвич. Ради бога. Она поднимается с пола гибким, плавным движением, опускает руку к себе в сумку. Джинн почему-то ждёт, что оттуда она достанет что угодно, кроме обозначенного сэндвича. В чёрной пластиковой треугольной коробке, наверное, не может быть ничего другого. — И вот ещё, — следом на свет появляется баночка сладкого зелёного чая. — Но ведь… — Поверь, благородные девицы того периода точно питались лучше, чем ты, — Лиза хмыкает и вручает продуктовый набор в руки Джинн раньше, чем она успеет придумать правдоподобную отговорку. Временно приходится признать своё поражение. Тошнота и слабость отступают после пары укусов, но неприятное чувство оседает где-то в глубине грудной клетки, сдавливая желудок. Джинн непривычно. И очень, очень стыдно. Родители воспитывали её совсем иначе, приучая мыслить громкими лозунгами, которые во времена их молодости, должно быть, пестрели с плакатов на кремовой бумаге рядом с румяными лицами красавиц с закрученными и залитыми лаком волосами: «не будь обузой», «не заставляй других переживать», «вкладывай сердце в то, что делаешь», «если берёшься, то доводи до конца». Она жила этими мыслями столько, сколько помнила себя. Сделать что-то недостаточно хорошо — позор, и лучше не браться, чем сделать средне. Заставить кого-то волноваться — сродни предательству, потому что ты пятнаешь тревогой светлые чувства человека к тебе. Бросить дело на середине пути — худший из грехов, потому что твоё время и силы уже потрачены на что-то, а теперь эта жертва не будет иметь ценности. Когда в семье появилась Барбара, выводить из головы Джинн вбитые истины было уже поздно. Старшая росла трудоголиком-идеалистом, верящей в целительную и всемогущую силу труда. Любая свободная минута должна быть посвящена приближению к цели, которая была очень расплывчата: стать лучшей. Актёрство она выбрала совершенно осознанно. К моменту, когда Барбара увлеклась танцами и пением, их родители уже не жили вместе. Отец, почитающий духовную составляющую искусства, забрал с собой младшую, и они переехали, оставив Джинн наедине с матерью, которая не мыслила дни без ежедневников, списков дел и прочих инструментов, помогающих привести их в порядок. Несмотря на то, что их разделили, девочки всё ещё ходили в одну школу и иногда пересекались там. Их встречи в школьных коридорах и неловкие кивки до сих пор снятся Джин в самых страшных снах, прилипая к позвоночнику холодным ощущением неестественности. В хороших семьях так быть не должно. Ни в каких семьях, на самом деле, так быть не должно. Они сблизились, когда Джинн вызвалась помогать драмкружку с постановкой на праздник города. Сёстры общались на репетициях — всё ещё неловко, но лучше, чем молчаливыми кивками. Джинн занималась декорациями и помогала главе кружка составлять расписание репетиций и вести учёт средств, Барбара — поддерживала дух театралов, поддерживала новичков, ещё боящихся сцены, и пела с остальными вместе. С тех пор прошлого много лет, но Джинн уверена до сих пор: если бы не сестра, показавшая ей, что даже в хаотичном и эмпирическом мире искусства есть место рациональности, сейчас её точно не было бы здесь. Может быть, стоило её поблагодарить. Хотя бы раз. Тёплая ладонь Лизы касается плеча Джинн, и она инстинктивно поднимает голову. Минчи заходится мягким смехом. — Моя дорогая, у тебя такой вид, будто ты действительно сейчас расплачешься. — Может быть, так и есть, — Джинн улыбается виновато и вытирает тыльной стороной ладони глаза, едва не разлив зелёный чай: то, что бутылка открыта, абсолютно вылетает из её головы. Томительное, обволакивающее молчание вновь воцаряется в комнате. Джинн растерянно смотрит в стену напротив себя, пока, наконец, не решается сама осознанно взглянуть на Лизу. На лице Минчи — смесь заинтересованности с тревогой в пропорции пятьдесят-пятьдесят, мягкая улыбка и такие добрые и любящие глаза, что, глядя в них, хочется верить, что ты сможешь всё. Джинн и верит. Сможет. Обязательно сможет всё, что только придёт ей в голову. — Может быть, это не входит в обязанности менеджера, но, пожалуйста, если можешь, то запланируй на эти выходные какое-нибудь мероприятие. Мне нужно три билета, — и выдыхает, с улыбкой опуская взгляд вниз. — Познакомлю тебя с сестрой. Мы давно не виделись.