Я слышу как разбивается сердце; и выпадает апрельским дождем

Наверное, он никогда не привыкнет к ощущению того, что кто-то копался у него в голове. После победы над Белой Костью Укуну не терпелось побыть в одиночестве. Он надеялся, что найдет утешение в кругу друзей (слово из далекого прошлого, которое болезненно воспламеняет язык), но после избавления от демона и его высшей воли до сих пор судорожно бегали мурашки по коже. Не важно, сколько мисок лапши Пигси он в себя опрокинул, он никак не мог смыть послевкусие смерти на своем языке. Ему мерещилось, как призрачные холодные пальцы блуждают под его черепушкой гремучей змеей, и вид лица Макака никак не спасал. Его грызет чувство вины… на самом деле он понимает, что Макак также был безвольно подчинен ее воле, что он был очередной пешкой в ее безумной игре. Вот только раны прошлого еще не успели начать заживать, как одна перебранка уже раскрыла их снова. Он не знает, как будет сдерживаться, когда снова увидит его… если вообще будет сдерживаться. Он больше не уверен, что способен держать в узде чувства их прошлого. Укун сглатывает, и его горлу это нисколько не нравится. Сейчас уже поздно о чем-то жалеть. Он мелодично воркует своим обезьянкам, которые, стоило ему появится, собираются у его ног. Беспокойство за них не покидало его на протяжении всего путешествия, и он страстно желал вернуться домой к своим детям. Он дает им карабкаться по ногам, брать в руки лицо и щебетать от тревоги. Всё хорошо, уверяет он их. Я в порядке. Я дома. Когда они успокоились, он на них мягко, прогоняя, пошукивает. Они только сильнее цепляются за него, он смеется. — Я всего лишь хочу принять ванну. Я буду прямо в верховье реки. Приходится еще немного побыть рядом с ними, и вот, пообещав дать им фруктов, его наконец благословляют на одиночество. Он выщипывает волосок из своей головы, превращает его в полотенце и ложится в бьющий источник реки. Он с чувством срывает с себя накинутую наспех одежду. Солнце еще достаточно высоко и купает небо в пыльно-розовом свете. Летний воздух теплый и вязкий, речная вода приятно распаривает кожу. Он счастливо вздыхает и дает напряжению вытечь из него, словно сок из лилейника. И хотя озноб пока не думает уходить, тревога притихает под весом лучезарной воды — может, ему было бы лучше сходить искупаться в источник? Ему неприятно тянет плечи и шею, и он медленно наклоняет голову из стороны в сторону, чтобы облегчить боль. Шерсть на загривке поднимается дыбом, когда тени от листьев деревьев сдвигаются. — Макак, — бросает он сухо. — Укун, — слышится такое же краткое. — Я… не ожидал тебя здесь увидеть. Царь Обезьян взводит бровь — трюк, на который ушли века совершенства: — Ты не ожидал увидеть меня в собственном доме? — Я почему-то думал, ты будешь со своей свитой. Если бы не росистое тепло воздуха, Укун осыпал бы на него град оскорблений здесь и сейчас. Он мог бы придумать сотни и тысячи язвительных слов, и, видят боги, он хотел их сказать. Но сейчас в его жилах течет тягучая вялость, события последних недель грузом легли на его тело и сердце. По правде говоря, он не в настроении кидаться в свару сейчас: — Что тебе нужно, Макак? — вздыхает он. Его поражает, как у этого демона хватает наглости скромничать: — Да так… захотелось. — Чего? — Знаешь, ты украл у меня возможность насладиться ужином, которого я не видел уже столько веков… — Ах, опять ты про это? Ты мог и сам взять тарелку. — И как бы я узнал, что она не отравлена свином? Меня не очень-то любят. Укун фыркает: «На то есть причины». Макак бормочет что-то невнятное и не думает повторять, когда его просят. Укун тянется через плечо и потирает больное место у себя на спине. Он готов хоть разрубить себе голову, лишь бы избавиться от беспокойства. Он вновь крутит шеей. Макак наблюдает, как Укун еще пару раз повторяет движение, и смотрит на него с раздражением. Одно из его ушей слегка дергается, и Укун усмехается, когда вспоминает причину, по которой Макак получил свое имя. Он хрустит пальцем, ухмылка растет всё сильнее, когда ухо Макака вновь дергается. Тот скалит зубы: — Хватит. Укун крутит плечами, чувствуя, как хрустят кости при каждом движении. Макак сужает глаза. Ему не дают и момента, чтоб возразить. Воздух смещается, и Макак уже здесь: срывает с него полотенце и вытаскивает прочь из воды. Возмущенный визг Укуна ему не мешает.

⸻

Крепкие руки опускаются на хорошо сложенные плечи и с умением проминают большими пальцами напряженные мышцы, непринужденно заставляя боль уходить. Укун стонет и дает себе расслабиться в этой настойчивой заботе. Сколько же боли держал в себе Великий Мудрец, раз сейчас он настолько восприимчив к прикосновениям, размышляет Макак. Судя по натужным мычаниям, которые приносят Укуну перенапряженные мышцы и кости, довольно долго. Хвост Мудреца лениво покачивается, то и дело бьется о землю в быстрых, коротких ударах. От такого на лицо наползает улыбка, и Макак не думает скрывать ее за хитрым оскалом лишь потому, что Укун повернут спиной. Быть может это общее настроение, или горько-сладкая ностальгия нестерпимо щемит в груди, но он с легкостью поддается старым привычкам, ужасным привычкам. Не то, чтобы он сильно раздумывал. Макак наклоняется и носом прижимается Укуну в мокрую шерсть, вдыхая густой запах лепестков ириса и влажной травы. Он слышит, как тот резко, с шумом, втягивает в себя воздух, и обрамляет этот звук поцелуем, который оставляет на шее. Укун, предсказуемо, отпрядывает от него. Макак думает, что если бы его лицо было обращено на него, то эти горящие глаза немедленно принялись бы сверкать, ища способ поджечь изнутри. Он не дает ему двинуться, крепко сжимает руки у него на плечах, и понимает: если бы Укун в самом деле не желал его видеть, его бы здесь уже не было. Это и проклятие, и утешение — знать, что ему еще приятна компания Макака. — Спокойно, мой царь, — говорит он тем самым низким, глубоким голосом на языке дьявола, который они разделяют. — Позволь о тебе позаботиться. Мышцы под пальцами еще напряженные. Макак эгоистично позволят губам скользить ниже. — Макак, — произносит Укун, и демон не упускает того, как тот давится воздухом. Он уже собирался оставить поцелуй там, где, он уверен, налился синяк; там, где кончается шея, и начинаются плечи, когда Укун вновь говорит, но с уже большей настойчивостью: — Макак. — Скажи прекратить, — отвечает Макак. — Одно слово и меня здесь не будет. Прошу, скажи прекратить, — он хочет просить. Прошу, дай остаться, — он хочет молить. — А что если нет? — Укун выдыхает, и Макак чувствует, как трещит его сдержанность: как с шумом раздуваются легкие и как эхом отдается гул его собственной крови в ушах. Клыки покусывают кожу на горле. Макак кусает достаточно сильно, чтобы кровь налилась под кожей, и скорбит от того, что не может попробовать ее на язык. Он впивается в его плоть очередным поцелуем, на этот раз в ту самую незаметную точку, которая, он знает, даже спустя столько лет будоражит Укуна насквозь — его собственная Ахиллесова пята, которой смеет касаться только Макак. — А что если нет? — повторяет Укун. Его голос тонкий, слабый, словно крик чайки, и жесткий в потребности. Макак посмеялся бы над его безысходностью, если бы не начала возрастать его собственная. — Тогда отведи меня к себе, Великий Мудрец. — Его пальцы скользят по крутой дуге челюсти, поворачивая голову Укуна к себе так, чтобы он мог оставить настоящий поцелуй на его гладкие от слюны губы. — Позволь тобой овладеть.

⸻

Когда Укун тащит его в свою хижину, это происходит так по-юношески неуклюже, что Макак мог бы закрыть глаза и притвориться, будто их вовсе не разделяют многолетние шрамы, а сами они — просто мальчишки, которые едва понимают, как вселенная существует без них. Он помнит, как легко спала с его тела одежда, как Укун, не тратя времени, упал на колени; искал и находил сотни способов распотрошить его своим языком. Он помнит, как его член целовал стенку этого горячего, влажного горла, и как он всё бесстыдно выдыхал похотливые стоны: «мой царь, мой царь, мой царь». Укун затаскивает его в свою спальню, настойчиво прижимает к кровати, ползет ему на колени и сливает их губы. «Этого больше не повторится», — говорит он между поцелуями, с трудом хватая ртом воздух. Макак урчит, он чувствует ложь на своем языке. — Иди сюда. — Макак разматывает полотенце на талии Укуна, и оно падает, стелясь вокруг его бедер. Он хочет снять с себя шарф, но Укун отбрасывает его руки в стороны и сам принимается снимать с него ткань. Макак высокомерно фыркает: — Ты совсем не изменился, не так ли? Так и остался властолюбивым царьком. — В ответ на него бросают недоверчивый взгляд. Укун целует точь-в-точь, как сражается — неумолимо и яростно. Послание, которое несут его губы, понятно: хватит болтать. — Почему ты так поступаешь со мной? — дыхание Укуна и по-весеннему теплое, и клеверно-сладкое, и одновременно печальное. — Почему не оставишь меня одного, я хочу избавиться от тебя… — Ни за что, — шипит он, когда зубами впивается в губы Укуна. Макак слизывает кровь так, будто она драгоценнее жидкого золота. — Ты никогда от меня не избавишься. Ни в жизни, ни в смерти. До тех пор, пока ты проливаешь свой свет, до тех пор, пока ты сияешь — буду и я, хочешь ты того или нет. Это обещание, которое дал мне ты. — Давно забытое и нарушенное обещание. Не будь Макаку дарованы его шесть ушей, он бы не заметил, как у Мудреца перехватило дыхание. «Лучше бы я тебя никогда не встречал», — рычит Укун, и их зубы болезненно сталкиваются в жалком подобии поцелуя. Укун не спешит. Ему до мелочей знакомы каждый шрам и изгиб, каждая поверхность и выемка на теле Макака. Он знает, что нужно пройтись когтями по спутанному клубку меха у него на груди, когда снимет чужую рубашку. Он знает, как играть с мышцами внутренней поверхности бедер, когда стянет с Макака штаны. Он знает, как прокладывать путь по хребтам восходящих звезд шрамов, чтобы услышать, как фальшивая личность Макака неуверенно трепещет и рушится. Он знает, как пройтись большим пальцем по ушным завиткам и потребовать от Макака убрать с себя чары, чтобы обрушиться на мочки ушей языком и мучить кончики клыками зубов. (Он знает, что нужно избегать прикосновений к словно грому пораженному шраму, что рассекает глаз и молнией тянется вниз по лицу. Он знает, что нужно всегда держать себя на виду. Он никогда не говорил это вслух, но Укун всегда видел всё так, как есть своим истинным зрением). Он знает тело Макака так, словно тот был рожден для него… ведь в каком-то смысле, оно так и было. Когда они оба предстают перед миром в своей наготе, Укун слегка приподнимается, сидя на коленях Макака. Он тянется к плетеной корзинке на краю кровати и роется в ее содержимом. — Ты… — начинает Макак, — кто будет… Блестящие глаза вспыхивают красным, словно раскаленные угли. — Я хочу тебя чувствовать. Ох. Ох. Макак расслабляется и разводит ноги, в то время как Укун вытягивает небольшую баночку с оливковым маслом. — Тогда вперед, Великий Мудрец, — выдыхает он. — Покажи, как сильно ты скучал по мне. — Еще чего. Укун смазывает пальцы обильным количеством масла, тянется рукой между ног и скользит ими внутрь. Два пальца входят в него без труда, и он раздвигает их, добавляя к ним третий. Он разжимает пальцы и медленно на них покачивается. — Твою мать, — бормочет он. — Ну давай. — Боязнь сцены? — Заткнись, это всего лишь угол. Макак мычит, смазывает свои пальцы и убирает руку Укуна, потянув того за запястье: «Позволь мне». Укун хочет проклясть свои пальцы, эти бесполезные, тонкие пальцы, которые просто не могут быть так же хороши, как у Макака. Это не честно, это должно быть шутка какого-то демона или бога. Их пальцы такой же ширины и длины, пальцы Макака не могут чувствоваться лучше его собственных. Макак целует его и толкается пальцами глубже, сгибает их и жадно глотает стоны Укуна. Искры танцуют у того во взгляде, и Макак делает так еще раз. — Здесь? — смеется мерзавец, словно его пальцы вовсе не утыкались в самую чувствительную часть тела Укуна. Мудрец полагает, вопрос был бессмысленный, особенно, когда он и так уже знает ответ. Макак проходится там еще пару раз, и Укун думает, что вот так он и кончит: на божественных до безобразия пальцах Макака с губами, зажатыми у того меж зубами. Затем пальцы уходят. Укун ворчит, и Макак шукает на него, словно тот был диким животным. Он смазывает свой член маслом. — Ты получишь, что хочешь. — Пошевеливайся. — Ой, цыц. Головка члена целует кольцо мышц, и Укун думает, что вот-вот расплачется. Нельзя передать словами, что конкретно Макак шипит в ухо Укуна, когда тот садится на его член. Наверное, что-то мерзкое, такое же противное, как звук кожи об кожу, — челюсть Укуна отвисает от этого звука, губы очаровательно размыкаются, и голова откидывается назад с тяжелым дыханием. Макак кладет руку ему чуть ниже спины и помогает его бедрам мягко кружиться, перекатываться так же плавно, как речная змея по камням. Он входит в Укуна так глубоко, как только может, и тот принимает его с теми же легкостью и желанием, как и тысячи лет назад; в ногах Мудреца уже растет приятная тяжесть от того, как он старается вовремя податься вперед навстречу накатывающим волнами толчкам. Макак отказывается от ритма в угоду резким, непредсказуемым движениям бедер, чтобы услышать награду в виде оборванных вздохов. Укун глядит на него сверху вниз и решает: несмотря ни на что, ему всё еще нравится то, как расцветает на щёках Макака, словно персики в самом соку, красноватый румянец. Укун с трепетом ресниц закрывает глаза и глубоко стонет, прогибаясь в спине. Макак борется с начинающим распускаться оргазмом и вместо этого заставляет себя, посмеявшись, сказать: — Неужели это было настолько давно, что, просто сидя на члене, ты уже корчишься, как последняя шлюха? Залитые лунным светом тени вспыхивают высоко на стенах и сплетаются, словно языки пламени. Новый толчок застилает его взгляд пеленой, и будь он таким же хрупким, как смертный, то, уверен, почувствовал бы, как его таз трещит от грубых ударов. В комнате почти кромешная тьма, и только благодаря потокам лунного света, что пробиваются сквозь потрепанные занавески, можно что-то увидеть, но искры в глазах Укуна такие же яркие, как у молодого костра. Они горят чувствами, но не чужими, а скорее теми, которым они оба предпочли не давать имена. Укун давится воздухом, внезапно переполняющие чувства забиваются в глотке. — Макак. Одно ловкое движение, и он на спине, кусает язык и широко распахнутыми глазами наблюдает, как Макак прижимает его колени к груди и двигает бедрами по небольшому узкому кругу — горячий, расплавляющий каждым прикосновением остатки мороза на коже, он наваливается на Укуна и вкладывает вес всего тела в один сильный толчок. Укун хнычет, и в его плаче нет ничего, помимо желания. Сейчас Макак ощущается глубже, намного, намного глубже. Укун хочет быть наполненным им до краев. Кончики пальцев на ногах скручиваются от одной только мысли об этом. — Да, — Макак вновь переходит на этот древний язык. Голос гремит из темных глубин его тела, словно разражается из недр земли. — Мой царь, мое солнце. — Скучал по тебе, — признается Укун прежде, чем успевает остановить себя, и утробно рычит, когда Макак касается его бедер своими, — т-так сильно скучал. Ушел так надолго. — Ты оставил меня, — тяжесть его тела — проклятье. Тусклый матрас неодобрительно скрипит им в ответ. — Я не… — Оставил. Бросил меня, и ради чего? Столько возни, и ты всё еще умоляешь о моем члене, как потаскуха. Под кожей затаилось чудовище, оно бьется о его грудь и запускает раскаленные, тяжелые когти ему прямо в живот. Укун хочет позвать его. Он сглатывает, и по горлу прокатывается до самого основания рык: — Мне хорошо жилось и без этого. — Без тебя. — Неужели? — Макак снова погружается глубже, и Укун всхлипывает, проклинает его и в то же время толкается ближе. Бедняга, жалеет его Макак про себя. — Хорошо жилось и без этого, да? — Отвали. Макак вырисовывает большим пальцем восьмерку на уздечке Укуна, и тот воет, зарывшись лицом в старую укращенную декором подушку. От этого звука Макак ухмыляется. — Твоих пальцев тебе никогда не хватало, не так ли? Готов поклясться, что, даже если б хватало, ты бы всё равно нуждался во мне. — Укун трясет головой. — Нет? Не нуждался? Тогда скажи — почему все эти годы ты трахал себя пальцами, представляя на их месте меня? Он не говорит, как во времена их разлуки, сжав в руках член, проводил каждую ночь, ловя эти скользкие, склизкие звуки и свое произнесенное шепотом имя. Он даже немного расстроен, что рассказал об этом сейчас, — Укун всегда играл лучше, когда не боялся присутствия зрителей. Впрочем, он не мог жаловаться: чувствовать, как настоящее, живое тело сжимает твой член — намного приятнее, чем восполнять эту потерю рукой и фантазией. После такого, он не думает, что сможет вернуться к тому, как было до этого. — Ты… т-ты слышал… — Укун таращит округленные глаза на него. — Я никогда не переставал слушать, — ухмыляется Макак, так широко, что у него болят щеки. Вид Укуна определенно стоил возможности не услышать его представления снова. — О-хо! Ты что — смущен? Где был весь стыд, когда ты проводил все эти ночи, моля обо мне? Он утрирует, он это знает. Он слышит, как сердце Укуна колотится о грудную клетку, словно у кролика. Так забавно. — Ты был гораздо храбрее, когда мы в первый раз делали это. — Он кусает Укуна в изгиб колена и продолжает так, словно речь идет о таком пустяке, как погода. — Ты оседлал меня на этом самом матрасе, а когда я предложил отдохнуть, ты сжал мое горло рукой. Что же случилось с тем диким зверем, где он сейчас? Он чувствует, как член Укуна дергается от воспоминаний — или, возможно, от унижения, от напоминания о том, что создание, чье величие горит ярче солнца, всё еще охотно раздвигает ноги для такого извращенного, варварского существа, как Макак. Клыки кусают губу, и Укун фокусируется на медном привкусе крови, чтобы не кончить. — Ты же всё помнишь, верно? Как ты уселся на член и назвал его своим троном? Он всё еще подходит вам, ваше величество? Влажными глазами Укун бросает на него рассерженный взгляд: — Посредственный, — шипит он в ответ. — Неужели? Макак рывком переворачивает их на предыдущую позу, и Укун импульсивно сжимается, чтобы не дать члену выскользнуть и остаться внутри. — Вперед, выше высочество, — говорит он насмешливо. В его глазах вызов, и Укун не в силах скрыть своего же волнения, предсемя капает на его голые бедра. — Низвергните себя с этого посредственного члена недостойного демона. Их взгляды встречаются. С неровным дыханием, с дрожью в ногах, Укун душит в себе растущую злобу. Он знает, что выглядит жалко, что при всей той силе, которой обладает, он не в состоянии слезть. Головка дергается в кольце мышц, и Макак с весельем гадает, выскользнет ли он до конца. Укун сжимает губы в тонкую нить, стискивает зубы и плотно закрывает глаза. Он не хочет смотреть на самодовольную рожу Макака, когда ноги смягчаются и он опускается до основания. Макак, — без сомнения, возбужденный — воркует над ним, и Укун убеждает себя, что его собственная ответная трель — ничего больше рефлекса. Рука Макака находит низ его бедер и крепко, сжимая, удерживает, в то время как сам он принимается двигаться, вновь сталкивая Укуна с выходящей за рамки невыносимой наполненностью, которую вряд ли способен выдержать хоть один смертный. Укун дрожит от каждой неровности и венки, что трутся о его стенки внутри. Мышцы его хорошо сложенных бедер мнутся и напрягаются под руками Макака. Он снимает Укуна с члена, опрокидывает навзничь и наполняет его собой так медленно, что это мучительно. Он упивается тем, как Укун содрогается от каждого вошедшего в него миллиметра. Он целует уголок его рта, и глаза Укуна распахиваются, чтобы испить весь тот дикий восторг, который, словно победа, искрится на лице у Макака: — Помнишь, как я впервые выбил себе место внутри? Укун хнычет. Ох, еще бы не помнил. Это должно быть проклятье, что каждое воспоминание о Макаке настолько яркое, что он может закрыть глаза и увидеть их наяву. Нечто темное и нечитаемое ползет и кривится на лице у Макака. Он сталкивает их бедра вместе — неумолимо и жестко. Укун крепко сжимается вокруг него, чувствуя, как Макак скользит на конец его члена и слегка погружает большой палец в разрез на головке. Они оба стонут. — Твое тело помнит, как я проник в тебя. — Он двигается: наружу и внутрь, внутрь и наружу — быстрыми, грубыми толчками, от которых ходит матрас и стонут пружины. Укун, в полубреду, карабкается, чтобы схватиться и держаться за эти широкие, крепкие плечи, когтями вгрызаясь в мясо развитых мышц. Макак смеется. Это бесчестный звук, и Укун безнадежно желает вернуться в тогда, когда Макак держал его трепетно, когда ему не нужно было носить эту маску рокового любовника, когда Укуну не нужно было скрывать, какое на самом деле он получает удовольствие от того, что его берут и дерут, как течную суку. Он скучает по временам, когда никому из них не нужно было читать между строк, когда Макак смотрел на него так, словно тот готов принести с неба звезды, если попросишь, а не так, словно тот помышляет вскрыть и вырвать из его груди сердце. — Оно никогда не забудет, как я имею тебя. Когда его оргазм нарастает, это похоже на медленное, уверенное раскачивание лодки на грешных волнах удовольствия, что бьются о корпус. Ему хочется, чтобы эта лодка наконец опрокинулась, хочется, чтобы Макак продолжил держать его, продолжил шептать в его кожу слова, которые только они понимают. Ему хочется, чтобы он оставался внутри, слить их тела так близко, что не получится отличить, где кончается тело одного и начинается граница другого. Ему хочется, чтобы Макак остался. Где-то здесь, в этом густом облаке вожделения, он чувствует, что ломается. Макак держит его, пальцы сплетаются у основания члена и танцуют до кончика вдоль по длине. Укун весь дрожит: — Макак, умоляю… Но Макак никогда не был известен своим милосердием. Укун повторяет мольбу про себя, когда непривычно сердечный поцелуй ложится на губы. — Моя любимая часть. По началу, он даже не понимает. Но затем Макак проникает внутрь и лижет его рот с такой непривычной и чуждой доселе чуткостью, что это дурманит его, наполняет теплую грудь до краев этим томящимся, вожделенным волнением так, что он не может вдохнуть. Макак резко дергает руку вверх. Лодка кренится, и внутри что-то щелкает. Затем он принимается дергаться. Макак не без усилий удерживает его на месте, тени достаточно любезно ему помогают: связываются вокруг запястий и щиколоток Мудреца, обвиваются вокруг его талии. Он бы мог вырваться если бы захотел, они оба знают об этом, и, вероятно, это худшая часть, ведь глубоко внутри он хочет, чтобы Макак разрушил его. Тонкий голосок шепчет у него в голове, он не уверен, чей он, да и какое это имеет значение: «Ты заслужил это, — говорит он ему. — После всего, меньшее, что ты можешь — отдать ему себя целиком». Тени не дают ему сомкнуть ноги, держат открытым, ждущим, отданным на милость Макаку. Макак дрочит ему и вместе с тем — толкает головку своего толстого, раскаленного члена, целясь им прямо в ту самую блаженную точку внутри. Его хвост мечется, и Укун против воли сплетает с ним его собственный. Рука Макака безжалостна даже тогда, когда сам он шепчет приторные, пустые обещания и целует губы Укуна — каждый миллиметр, которого только может коснуться. Его пальцы крепко обвивают головку, скользят под нее, быстро подводят к самому краю. Он позволяет Укуну спрятать ему в плечи лицо, позволяет Мудрецу судорожно выдыхать страстные стоны, которые ласкают его чуткие уши непристойной мелодией под аккомпанемент неровного, растущего тенора. Укуну невыносимо от мысли о том, насколько жалко и слабо он сейчас выглядит, и в то же время совсем не удивляется этому. Макак всегда был его слабостью. Возможно, на самом деле это и нравится демону — ему нравится быть единственным, кто может сказать, что именно он способен низвергнуть самого Великого Мудреца, Равного Небу до такого беспамятства. — Ну же, персик. Ты знаешь, чего я хочу. «Я не могу», — думает он про себя, даже когда слышит, как бормочет бессвязный бред в изгиб шеи Макака. — Ты такой милый, ты такой славный, — бормочет тихо Макак, и спустя два коротких, резких движения кистью Укун неудержимо кончает. Лодка опрокидывается, и он падает. Из-за звона в ушах он больше чувствует, чем слышит голос Макака. Это вибрация. Он говорит что-то, и Укун полагает, что тот шепчет его собственное имя. В его губы поцеловано слово «прекрасный», и он чувствует, как мир рушится, а затем собирается в его образ: ослепленного от белой пелены совершенного экстаза, ползущего вдоль позвоночника. «Здесь, — шепчет этот голос свободного, первобытного прошлого, — твое место». Укун хочет сказать ему «нет», что это неправда. Но не хватает духу. Где-то там, глубоко внутри он боится, что это может быть правдой. — Вот так, — голос Макака ощущается медовой ловушкой, которая источает и деготь, и сладкий нектар, и вкрадчивой манит Укуна, ведя за собой вдоль самого жалкого (ложь, еще никогда ему не было так хорошо) в его жизни оргазма. Слезы каплями выступают в уголках его глаз и проливаются при легком моргании. Лицо Макака горит от триумфа, когда он наблюдает за мокрыми дорожками на щеках Укуна. — Вот оно, вот, чего я хочу. Вы умница, ваше величество. Укун судорожно вздыхает и всхлипывает. Его взгляд обвиняющий, оскорбленный и это противоречит тому, как он упирает пятки в матрас, и то опускает, то поднимает бедра, пытаясь погрузить член Макака вопреки притяжению еще глубже в себя. «Прошу», — он даже не знает, о чем умоляет. Он запускает когти в спину Макака и чувствует, как что-то течет вниз его пальцев. — Даже сейчас, когда твое тело трещит по швам, ты всё еще жаждешь меня между ног, не так ли, мой царь? — А он-то думал, что Укун пытался забыть свое прошлое. Они могли бы сделать это гораздо раньше, это намного проще сражений. Сколько же упущенного времени придется наверстывать. Тело Укуна полыхает горячим желанием, глаза светятся, и восхитительная эйфория расплывается у него лице, в то время как Макак наконец, наконец-то, наполняет его до краев. Он кончает со звериным рыком, зубами вгрызаясь в мягкий стык шеи Укуна с силой достаточной, чтобы разорвать ему глотку. Укун кричит, всхлипывает в долгожданном освобождении, чувствуя, как семя вытекает из его обмякшего члена. Тепло струится вдоль шеи вниз ручейками раскаленного золота, окрашивает шерсть и губы Макака. От раны останется шрам, он уверен. Лодка качается снова, и это уже на грани боли. Макак отрывается от его кожи, кровь вытекает между зубами, попадает на свет, и тот отражается в ней незаметными бликами солнца на бронзе. Зверь под его кожей, видимо, успокоился. Отблески в его глазах не равны тем, что излучает Укун: в них отражается тот немногий свет, что есть в комнате, и искрится звездным сиянием. И эта спутанная копна водопадов у него на плечах — темная, будто тени, что надменно скачут по стенам и клубятся, как дым. Макак выглядит диким, не от мира сего, с ног до головы — безжалостный демон, такой, каким Укун его знал. И вовсе не нужно обладать зрением истины, чтобы прочесть плотскую страсть в его взгляде. И снова древний язык. Он отражается в комнате. — Я живу, лишь чтобы служить вам. Укун снова кончает, уже намного слабее и с сердцем более тяжелым, чем его посох.

⸻

Он просыпается следующим утром и думает, что Макак, вероятно, ушел. Но это не так, он чувствует на своей спине его губы, как пальцы опускаются ниже — туда, где он всё еще влажный, чувствительный и немыслимо узкий. Опять? — Ма-Мак, подожди… Его усмиряют дождем поцелуев, осыпанных на шею и плечи. Под своими когтями он замечает пятна засохшей крови, когда сжимает простыни, и задумывается: исцарапана ли спина Макака так сильно, как его горло. Он не может заставить себя поблагодарить его за то, что демону хватило любезности стереть с него капли крови и спермы до того, как те засохнут на шерсти — не сейчас, когда его снова хотят измарать. Мышцы после вчерашнего болят сильнее, чем раньше, но это почему-то не важно — не сейчас, когда притворные извинения вгрызаются жарким огнем в его плоть с каждым обжигающим поцелуем Макака, что тот оставляет на коже. — Такой мягкий. Открываешься мне так легко, — Укун издает звук, похожий на тот, что слышно от горячих углей, на которые падают капли воды; его внутренности настолько податливы, что можно подумать, будто он сделан из глины. Макак толкается, погружаясь вплоть до костяшек. — Скажи, у тебя все болит после вчерашнего? М? Ты там весь в синяках? Макак сгибает палец и слышит в ответ несдержанный стон. Он не настолько благосклонен, чтобы дать Укуну собраться, — упирается кончиком пальца в тот самый маленький бугорок, который отправляет на небо, и стремится снова разорвать Укуна на части. — Было бы здорово немного вздохнуть, — хрипит он. И все равно садится на пальцы. — Ты переживал худшее, Великий Мудрец. Позволь тобой насладиться. Укун сглатывает натекшую в рот слюну. Член Макака уже погружается внутрь. Он закрывает глаза и решает насладиться моментом. — Ненавижу тебя, — это ложь. Он чувствует, как Макак улыбается за его спиной так, будто слышит слова, которые он ни за что не сможет сказать. — Знаю, персик.