Стокгольмский синдром

      Так то я уже привык к бескрайнему буйству Валентино. К его вечным пустяковым нападкам и, нытью что-ли. Пушистая тонконогая блядь, что я вчера так успешно забыл сделать то? Я серьёзно сейчас обязан думать об этом? Какие глупости. Сижу в салоне своего дорого авто, сжимая в неоновых когтях кожаную обивку руля. Кстати, а мой подчинённый, что вечно меня бесил, посмотри те-ка, оказался полезным! Так вот сижу и думаю, что я натворил. Да и вообще, вчера это было, или неделю назад? Что? Не купил ему что-то? Опоздал на деловую встречу? Купил не тот букет, не настолько дорогой и пышный, как любовник хотел? Да хуй его знает. Буду больше думать о замашках перваншевого бойфренда — мозг вскипит, а он, сучка, и рад будет этому исходу событий. — Кожаные ботинки?       Ловлю себя на мысли, что продолжаю думать о причине нашей ссоры. Всё так же сжимая руль и успешно уже припарковываясь на дохуя большой стоянке около блистательной студии. Но как же по другому то, Валентино и не блистательно? Ха!       Выходя из тачки, не глядя, жму на кнопку блокировки, сжимая в руке мелкий пульт, после того, как за моим силуэтом громко хлопает дверь. Словно прямо-таки оповещая всех, что время спокойствия и блаженства — окончено. А я ведь, мать его, прекрасно знаю, что работнички у Тино под стрункой ходят, как зашуганные котята. Чуть сутенёра нету на месте, тут же вздыхают со спокойными душонками и отлынивают, местами, от работы. А хрен ли мне? Никакая информация от меня не уйдёт далеко, ох нет! На этой студии моих глаз куда больше даже, чем на теле студии и в моём личном пентхаусе. Дорогой мой Валентино, я знаю тебя сучку, как облупленного. С ног до головы: сколько раз в день ты куришь, после того, как оторвёшься на какой-нибудь шавке; сколько раз ты, моя сладкая сучка, трогаешь себя в грязных местах там, где мать родная никогда бы не тронула. Я знаю, как ты стонешь на своём кресле, как выгибаешься, зыря своими ненасытными зенками порнушку на навороченном ноуте. Я знаю даже то, что ты наяриваешь на наши с тобой совместные видео. Снятые на телефон, во время наших грязных перепихонов. — Господин, Вокс! С прибытием вас, надеюсь, что дорога была не трудной.       Кидает мне один из портье хозяина студии. Я, кажется, даже польщён… А, нет, показалось. Зато как постарался, какой поклон мне отвесил, чуть ли не целуя землю у меня под ботинками. А я ему лишь бросаю сухо, проходя внутрь, как к себе домой. — Налей мне чего покрепче.       После, с моих плеч, довольно-таки элегантно, слетает тёмный сюртук. Портье бросается его ловить. Знает, что если не словит, не дай Сатана замарает — будет мне заменять мои сидения в салоне. Кстати, обновить бы и их, чем чёрт не шутит, но обновку я обожаю страсть как!       И даже без лишних вопросов, он несётся мне налить и плевать, что этой хренью занимается бармен неподалёку от стойки регистрации. Чуть ли не спотыкаясь, его жалкая тушка, похожая на птичью, скрывается за большими дверьми главного зала. А я прохожу мимо регистрационного столика, осматривая симпотных красавиц, что обычно бронируют места клиентам, для ночёвок на студии, с потенциальными игрушками Валентино. Ловлю их смущённые взгляды и писки, они жмутся друг к дружке, и прямо-таки, глаз с меня свести не могут. Понимаю, сам от себя в зеркале оторваться не способен часто. — Не отвлекайтесь, дорогуши.       Коротко говорю я им, скрываясь за дверьми главного зала. Казалось, что они вслед за моим уходом — свалились в обморок. Кажется, что работа немного, но постоит. Какая жалость!

***

      Признаться честно, это Вэл любитель, чтобы перед ним на задних лапках прыгали, всё делали для него, любили его, холили и пылинки с него сдували. Я же, скорее нет, чем да. Не люблю всю эту сраную суету под ногами, этих крыс приставучих: «хотите добавки?», «можно сделать снимок совместный?» и тому подобное. Прискорбно. От этих мыслей я аж взбудоражился. Чуть стакан, с чертовски неплохим коньяком, не разбил об бошку официанта, к которому притопал следом за портье. А почему бы и нет? Может быть, мозгов бы прибавилось. Всё время, что сижу, а это минут эдак пять, он заливается потом, дрожит, пытается в обморок не ёбнуться под стойку, стаканчики до дыр трёт и глазки мне строит, что-то бормоча, а-ля, «может ещё налить?». Я лишь его взглядом малиновых глаз бурю, глотаю жадно содержимое стакана, опустошая уже четвёртый. И плевать я хотел на то, что он вот-вот и того гляди уссытся от моего присутствия.       — Того гляди вы и вовсе вскоре все тут его собачками станете, — говорю я себе под нос, доставая тёмный платок и утирая свой рот на плоском экране. Я, скорее, говорил сам с собой, не считаю я эту челядь за собеседников. Но блять, как же всегда тащился от прислуги, что могла хоть в глаза мне ровно смотреть, так ещё и поспорить суметь. А то всё подобное так скучно, так серо. Ух, Валентино, отыгрался же ты на бедолагах! Что-то подобное звучит у меня в голове, хоть я и понимаю, что думаю об этом не искренне, ибо срать я хотел на прислугу. — П-простите… я, я не…       Что-то попытался сказать мне бедолага. Я же смачно так бью уже пустой бокал об стойку и наэлектризовано рычу, сметая бедняжку под стойку. — Благодарю!       А он и не понял. Пха! Встаю из-за стола и вальяжно, поправляя полосатый пиджак, ковыляю к лифту на конце роскошного зала порно студии. Оставляя за собой лишь покорные и послушные взгляды работников этой самой студии, ну и, возможно, помершего от инфаркта, бармена. Пф, каждый день такое вижу! А как радует, что они знают, когда именно на студии не стоит меня обслуживать, просто сказка!

***

      Катакомбы под студией — наша с Валом интрижка. Тёмно-алая дорожка из дорогого ковра сопровождает меня в наш с Валентино — обитель. Я поднялся не наверх, где был кабинет моли, а вниз. Когда-то давно, мы с моим деловым партнёром и отгрохали это местечко для медовых месяцев. Стены — холодный камень, больше похожий на кирпич. Одна лишь дорожка, длинная и прямая в узком, но до пизды, высоком коридоре — идущим от лифта на котором я сюда попал, до просторной комнаты, была застлана толстым красным ковром с редким узором чёрной розы. Мне не нравилось, но сутенёра не переубедишь, когда его глазу нравилось что-то отличное от моего нрава. Безвкусица!       Я не замарал коврик, ибо мои кожаные ботинки остались около лифта на специальном коврике, лишь в одних чёрных носках, я дойдя до стальной двери, приподнял неоновый коготь правой руки, нажав на, внезапно образовавшуюся, кнопку снизу окантовки тёмного экрана. Произошёл щелчок. И, словно по мановению волшебной палочки, я уже вхожу внутрь комнаты за стальной преградой. За долю секунды нащупываю рубильник и врубаю свет.       Комната была просторной, квадратной, имея при себе большую и роскошную кровать прямо посередине. А за ней виднелся высококачественный, как называл его сам я, собачий рабский фиксированный держатель. Классно помогал, когда Валентино вёл себя некрасиво и спорил со мной чаще обычного. Того гляди, силился мне плюсом разьебать экран. К моему любимому держателю для моего мотыля, сегодня я припас прекрасную вещь, но я не думаю, что Тино оценил бы мои желания. Он часто вопил о том, чтобы я не обращался с ним во время секса, как со шлюхой. Тоже мне, какое скучное и противное правило. Глупая хотелка моего высокого бойфренда, не более того. По бокам же от постели, были крепкие держатели прикованные к холодному камню намертво. На этих самых держателях, эту неделю, по крайней мере, я держал только инструменты для порки. Но это лишь на левой стороне, на правой же были разного типа, вида и длинны — фаллосы. Но только для моего фиксатора. Хер я буду давать своему парню совать их просто так в его, неразработанный мною, анус. Ещё неподалёку, подле постели, покоился стеклянный столик со смазками, кляпом, презервативами и водой. А чуть поодаль, рядом с правым держателем и фиксатором, была небольшая дверка в ванную комнатушку.       Мои глаза видят до чёртиков бухого Валентино на постели. Мой крылатый сладкий уебан, не смог таки разхерачить в таком состоянии мою постройку, даже забавно. Но ещё забавнее было его спаивать пару часов назад, перед тем, как запереть его перваншевую тушу тут. А всё затем, чтобы немножко, наказать своего мальчика за плохое поведение. — Сука, даже бутылки за собой не выкинул!       Рычу я недовольно, обходя постель и зыркая на пустые бутылки из-под водки, которые сам же жрал, с молью на пару, часов эдак 12 назад. Но в куда меньшей дозировки. Хватило на то, чтобы свалить без сутенёрчика наверх. Сноровку свою не проебёшь.       А друг мой что-то тихо стонет в ответ, не разлепляя глаз, собирая под собой и без того, скомканное бардовое постельное бельё.       — Алкоголик мой сладкий, — не выдерживаю я, его полуголый вид уже сводит меня с ума. Я лезу к нему в постель, хватаю его нагло за руки, он еле брыкается, что-то мычит. На теле его лишь порванные чулочки, полурасстёгнутый чёрный корсет и такие же полурасстёгнутые сапожки со шпильками сантиметров эдак под 13. И как только он в них ходит? Настолько был в сраку, что заваливаясь спать, после истерики, даже обувь с ног стянуть нормально не смог. — Бедняжка моя, — проговариваю я томно, жадно впиваясь в его губы да так, что язык, в прямом смысле слова, насилует его глотку, от чего Тино стонет. Этот поцелуй был настолько внезапный, настолько незапланированный, что даже у меня голова кругом пошла. Особенно, когда перваншевый любовник обсосал мой наэлектризованный орган своим языком, хватаясь толи в бреду, толи с похмелья, всеми парами рук за мой полосатый пиджак. — Помнёшь, дурачок…       Стонаю я ему в рот, но он не слушает, глупый. Хватается за меня, как за свой спасательный круг, уводит меня в горячий и мокрый засос. Да как умело, негодяй! Лишь наши стоны желания и были слышны в тиши под землёй. От него ужасно разило алкоголем, но мне это даже нравилось. Своими неоновыми когтями, цепляюсь за его цепочку, что прокалывала и соединяла соски — тяну, натягиваю до предела, вижу краем полузакрытого глаза, как его сосочки розовеют. А в динамиках слышу звон его хныканья. И хлюпанье наших языков. — Мм… ну не тяни так…       Еле как говорит он. А я в ответ, вздёргиваю эту цепочку так, что слышу мотыльковый писк, и податливые шипения. — Я разрешал тебе говорить, м?       Еле как отрываюсь от его губ, уводя на его шею паутинку горячей слюны, нашей с ним слюны. — В-Вокс…       Стонет он нечленораздельно, за что я впиваюсь ему в шею, что было дури. Уже не сдерживаюсь. Кусаю до крови, оставляя на его шейке тёмный, кровавый засос. Лижу его кожу, слыша, как мотылёк вскрикивает, хватаясь за пиджак. Нет, ну точно угвоздал мне его, сукин сын! — Аа… аааа!       Его стоны меня заводят, он закидывает голову назад и просит меня, но не словами, ибо знает, что я разозлюсь, и не дай Сатана, вырву ему его соски, а телом. Сучка, извивается подо мной, изголодался без папочки совсем. Наедине с алкоголем, без любви. А мой язык лижет его шею и глубокий укус, пока я нащупываю где-то там внизу свой ремень на штанах. Вэл, попутно со мной, пытается тоже его снять, это дразнит меня. Заводит ещё сильнее. Отпорол бы его для начала, да только, какого то хуя, стояк уже просто каменный в штанах, трётся о ляжки сутенёра в сетчатых чулочках. — Не стыдно встречать меня в таком виде, а?!       Рычу я, подначивая сам себя. Когти правой руки смыкаются на шее бойфренда, вдавливая его в постель. Слышится звон бляхи и я отбрасываю наконец-то нахуй свой ремень, спуская, с толстого хуя и тяжёлых яиц, ткань. Валентино пытается мне что-то сказать, но я не даю. Голодный и сам, мой хуй начинает входить в тугую жопу мотылька, даже не разработанную хоть немного ранее. Без смазки, о чём Валентино и пытается сказать, да вот только я его всё затыкаю да затыкаю, входя уже наглее.       Чувствую, что до ужаса туго, сложно входить, но себя не остановить уже никак, Вал сам раздразнил до чёртиков, от чего сейчас и хватается за постель, всхлипывая от боли и ёрзая, получая от меня сполна по своему красивому, сонному личику.       — Я сказал лежи смирно, блядь! , — раздражает он меня сильнее. Еще немного ввожу в него член, вижу, как его сонные глаза слезятся. И уже через минуты две, слышу, как звонко скрипит кровать от моей ебли. Я жестоко двигаю бёдрами, рвя его щёлочку. При этом, держа одну из его ног на своём боку. Сам насаживаю его тело на себя, слыша, как мои яйца бьются о его булочки. Другая же рука давит на его шею, пока руки моего любовника хватаются за мой всё тот же пиджак, пытаясь меня остановить или, хотя бы, сбавить темп. Но я же знаю, что ему нравится. Его сфинктер сжимает меня, пытается вытолкнуть, но я продолжаю, спуская свой каменный стояк. При каждом толчке, вжимаю его тело в постель, имею, словно кабель сучку, лишь бы утолить этот внезапно появившийся голод по его телу. Стоило лишь убрать когти с его шеи, как слышу вскрики, просьбы сбавить темп. — Ааргхх… блять, Вокси! Вокси стой! Аа-ааа! Больно! Блять… б-больно… — Терпи я тебе сказал!       Не слушая его, лишь хватаю его вторую ногу, и забрасывая обе его шпалы себе на плечи, вдуваю ему по самые кишки, вдавливаю так, что он выгибает с хрустом спину и кричит, царапая одеяло, без конца облизывая губы. Пытается уйти от меня, но ещё слабый с похмелья, неповоротый. Я без труда его фиксирую и продолжаю спариваться с его ахуитительно сладкой анальной щёлочкой. Казалось, я даже способен был услышать, как рвётся его кожица у входа, как ноет и умоляет выйти, перестать. Но я же знаю, что он скучал, заигрывает он со мной, гад! Мои когти рвут его чулки дальше, превращая их в подобие ткани. А его живот, то распирает от ебли, то обратно спускает, когда в жопе становится пусто при долбёжки туда-сюда.       — Как же я скучал по тебе, — рычу еле слышно, впиваясь в его соски, кусая их и оттягивая, наслаждаясь тем, как они розовеют от укусов. — Работал долго, устал, любовь моя! , — заключая я, давая тому по заднице, оформляя смачный такой шлепок. От чего тот уже матерится, кажется, но приходя после бухла в себя хоть немного. — Сукин сын, ты меня запер! — Нечего было истерики мне закатывать! — Какие истерики, мать твою?! Я да…       Не давая ему закончить, я со всем силы бью Тино по лицу, чувствуя, как тот пробуждает во мне гнев. Я так ненавидел, когда он врал, пытался свести тему на «нет», юлить при мне, я же видел это! От удара мотылёк чуть ли не скулит, тут же прикрывая морду когтями передней парой рук. Правильно, я не одна из его проституток и он это прекрасно знал. А я знал, что он меня боялся и уважал, но иногда забывал, что ведёт себя рядом со мною слишком нагло. Поэтому надо было уметь ставить его на место. — Сука…       Глухо мелит он. А я выхожу грубо, от чего с его глаз уже падают слёзы. Но знал бы он, как грустно мне от его вранья. Он же прекрасно знал, что тут сейчас делает на кровати, что сам виноват в этом. — Щас вспомнишь мне, бейба!       Мои руки хватают сутенёра за усики, в виде сердец на голове, и стаскивают с постели. От чего тот неуклюже барахтается, скрежещет сапогами о постель, пытается сделать всё, чтобы я не вырвал нахуй ему его антенны из бошки. Сползает с кровати, коленями падая на пол, шипит, огрызается. Говорит, мол, «Вокс больно, перестань». Как же я уже наслышался его «перестань». Таки сам он не перестаёт закатывать мне сцены даже тогда, когда я на работе. Сколько ж раз я говорил ему «Тино, хватит, потом», но всё это оставалось без положительного ответа. Так зачем останавливаться сейчас?       Я сильно сжимаю его щёки так, чтобы его прекрасное пьяное лицо смотрело только на меня. Как же меня пёрло от его мокрых глаз, особенно, когда на нём была туча макияжа. И когда эта самая тушь растекалась по его ебасосу, делая его мордочку такой нежной и податливой. Я не могу! И в момент, как я сжимал его морду, его когти пытались толкать меня, но таки я улавливал нотки наслаждения в его теле. Я видел зорко, как орёл, его виляющие бёдра, его расставленные в разные стороны ножки, его распалённые щёчки, умоляющие глазки. И видя всё это я точно знал, что его «нет» — грязные заигрывания со мной. Не церемонясь более с любовничком, я пускаю ему по самые гланды свой член да так, что он аж поперхнулся им, как же я глубоко всадил, матерь родная! — Уууф!!!       Сам не ожидая такой стимуляции глоткой, вырывается у меня. Бляха, да я чуть пополам не согнулся от удовольствия, начав трахать его в рот. Около волосатого лобка тут же зазудело, но так чертовски приятно и страстно, что я аж захотел натягивать его ротик на себя всю ночь без конца, кончая и кончая в глотку горячим семенем из яиц. Вэл хрипит внизу, но давясь, всё-равно сосёт мне. Умничка моя, знает, что злить меня не стоит. Но даже так, я не собирался оставлять его безнаказанным. Взирая на его распалённое похотью лицо, смотрю, как от горлового минета на пол, прямо под нас, стекают слюнки мотылька. Прямо, как маленький водопадик, такие густые и длинные, каеф!       Но одного смачного минета мне было недостаточно. Я хотел много Валентино. Много. Валентино. МНОГО! А потому, уже через минуту отсоса и своих вздохов, скидываю с себя пиджак и желетку на пол, и высвобождаю из кибернетического тела копну толстых шнуров с присосками на концах. Такие чёрные кабели, как жирные и сладкие тентакли. Я же знал, что Валентино хотел этого с самого начала. Я вижу, как он строит мне глазки, видит эти кабели и щурит зенки, пока я ебу его пасть. Он всё понимает. Но я хотел его не только взять. Я хотел его наказать. Потому в следующую же секунду, нагло ввожу один из кабелей ему в зад, он дёргается, хочет отстраниться, но другие два шнура, как змеи, связывают перваншевое тело. Фиксируют все пары рук моли, разводят их в стороны, открывая спину сутенёра. — Не смей!       Рычит внезапно любовник, вынув член изо рта. Его мех встаёт колом, когда я плюю на его слова и со всей дури бью одним из шнуров по лопаткам, от чего грешник вскрикивает, тяжело дыша. А я лишь хватаю его за усики и продолжаю насаживать на член. После удара на его спине образовался розовый шлейф. Кабели быстро срывают с того корсет, к чёрту его! А вот пороть я его начинаю знатно, заламывая руки. Он пытается кричать, но я снова ударяю его по спине, заставляя сжаться и всхлипнуть, продолжая брать в пасть, давиться моими размерами. Бью, как свою суку, учу его любить меня правильно. Он сжимается в моих руках, берёт глубже, лишь бы я перестал его бить, но нет. Я снова бью, хлещу, рассекая, словно розгами его несчастную спину, от чего тот жмётся ко мне, пытается просить, хочет, чтобы я перестал, но я только начал. Шнур, что был в его заднице, внезапно стал белого оттенка, при чём белеть начал постепенно, из моей спины, приближаясь к щели Валентино. Но посмотреть ему на эту красоту я не даю, снова и снова поря его по спине. Слушая и смотря, как он матерится, плачет, выплёвывает мой толстый, горячий агрегат. Но я снова и снова пихаю тот тому в рот, от чего с пасти течёт всё больше и больше слюней, а с глаз слёз. Когда он выплёвывает мой стояк, то кричит прокуренным голосом «больно, прекрати!». Но я пихаю в его рот член, затыкаю. И снова бью так сильно, что от боли его коленки дрожат, ноги косятся и разъезжаются без сил на коленях в разные стороны. Я вижу краем глаза, как сутенёр кончает на пол, как с его члена брызжет конча прямо на пол, сливаясь со слюнями. Его покрасневшая морда теперь уже пытается спрятаться от моих глаз.       — Валентино, мать мою в рот еби, кисуля! , — не сдерживаю я гнева. Да как эта сволочь решается спускать первая?! Вот кабель больной, кончает от порки, как последняя сучка. А ведь его спина вся в крови, красная. — Какой же ты подлец! , — продолжаю я, видя, как его морда краснеет ещё сильнее. Ибо он чувствует, как в анус начала течь жидкость, прямо из моего жирного кабеля между его ног. — Вокс, нет! Я не раз… не разрешаю, мать твою! Аааа!       Я снова ударяю его по спине и отхожу так, чтобы любовник свалился на пол, на живот, выгибая от страсти спину. Снова кончая от моего стимулирующего, его простату, кабеля. Вот профурсетка ж! С кровавой спиной, он стонет, понимая, что я его просто так не оставлю. Порки не достаточно, он вон кончает от неё, как не в себя. Мотылёк снова рычит, вытирая о ковёр слёзы. — Вокс, не надо! Ну сука ж ты! Да, я не прав… ну ёбаный в рот ж! — Не прав в чём?       Давлю я его. Его сладкую щель начинает заполнять молоко, которое я недавно залил в свой внутренне встроенный резервуар в теле. Довольно забавная штука именно для таких моментов с Тино. Он не может ответить на мой вопрос, гордыня его сжирает. Ну и пусть! Гордыня Люцифера — слабость Валентино в сексе со мной. Жидкость начинает нещадно заполнять сутенёрчика, пока тот ёрзает на полу и пытается разорвать толстые кабели, что сжимали его руки и не давали подняться с пола. — Вокс!       Но я не умолим. Меня не сломать. Я усилил напор потока и молочко начало заполнять моего любовника с удвоенной скорость, от чего мотылёк начал жалобно стонать. А ответа я так и не слышал. Его сладкий и подтянутый животик начинало разносить от большого количества жидкости внутри. Её было так много, что аж со стенок ануса Тино — начали проступать капельки молочка, стекая с его промежности на разорванные в клочья чулки и уползая «змейками» в полурасстёгнутые сапожки хозяина студии. А он всё молчал. Пока я не довёл его желудок, не переполнил его холодным молочком до предела. Его брюшко вздулось так хорошо, так сильно, что даже, когда он привставал на колени опираясь мордой о пол, его живот прекрасно доставал до этого самого пола. — В-Вокс… В… — Тшш!       Сколько раз за сегодня я его перебил — не считал, увы и ах. Но шнур таки вышел, и как только присоска соскочила с ануса партнёра, из дырочки стрельнул небольшой поток молока. Но я не растерялся, нет. Вдавил таки ноющего грешника с растерзанной спиной в пол и подстроившись сзади, я снова начал заниматься с ним любовью, вытрахивая его разбухшие стенки от молочка. Звук был довольно-таки специфический, но мне нравился. Ебать его щёлку было куда легче, но боли от этого у моего «муженька» было не меньше. Ах, как же я затягивался, именно затягивался. Насилуя его отодранную дырку, я чувствовал, как внизу живота появляются тугие спазмы, от чего живот крутило, но в хорошем смысле этого слова. — Ааах!!! Вокси, глубже! Глубже!       Таки я услышал его стоны и просьбы воочию, моль, так же в такт мне, двигал своей задницей и мы уже оба стонали, чуть ли не синхронно прижимаясь к горячей плоти друг друга. Молоко так и хлестало с щелей его попки, охлаждало мой пенис, щекотало его, до пиздеца полнейшего. Будь я проклят, но заходило даже в мою уретру, от чего монитор сносило нахуй с плеч, кружилось всё вокруг, как юла заклиненная на вечном танце вокруг этого мира. Боже, да! Я больше не мог сдерживаться, мои острые когти вцепились в соски мотылька и мы оба вскрикнули, что было мочи, у него мех встал бешеным колом, а у меня всё тело, буквально взорвалось статикой, от чего сутенёр получил разряд тока, но совсем немного разве что. Я обкончал его мокрую от молока задницу, но моя сперма начала вытекать из него так же, как и вкаченное молочко. Всё лилось нам под ноги, мы оба дурака, испортили такой красивый, хоть и не для меня, но ковёр на полу. Ужас! А вслед за мной, кончил, уже в третий раз, и сам Валентино, чувствуя, как холодок пробегает по коже. Пока я мну его сиськи, лежу на его кровавой спине и ловлю спазмы, он говорил дрожащим голосом, полностью валясь на полу без сил. — В… в следующий раз, ахх, блять, в следующий раз я тебя тут запру и закачаю тебе в твой пердак свинец из ангельского сплава! — Это угроза? Посмотри на себя, ты такой секси…       Мои когти мнут его пухлое брюхо, жмякают его, чувствую, как внутри его распёртого тела — происходят внутри желудка разного рода метаморфозы, от чего живот бурчит. — Ну мля, только ковёр мне тут не засри, алкашь чёртов! — Пшёл нах…       Оба без сил препираемся, рычим друг на друга, но не замечаем казалось, как уже обнимаемся по полу, как сраные влюблённые девочки после первого свидания. — Почему ты у меня такой глупый?       Спрашиваю я, смотря ему в глаза, убирая в спину мокрые шнуры, освобождая его руки. — Потому что мозг вынести тебе люблю!       Первая его фраза, которую он сказал, казалось, протрезвевшим голосом. И плевать, что я разхуячил ему спину, вкачал в него дохуя молочка. Он всё-равно прижимался ко мне. Наша регенерация — страшная. Один чёрт не шутит с этим, но уже через пару часов от крови и следов насилия — не останется и следа. Мы смотрели в упор друг на друга, съедая взглядами тела напротив. Оба потянулись и жадно начали целоваться, впиваясь жадно губами друг в друга, сплетая языки до горячего пара между ртами так, что разнять было невозможно. — Иди ко мне, Вокс! — Вэл…       Он валит меня под себя, впивается глубже и мы оба забываемся на полу, валяя друг друга по ковру и без конца целуясь.

***

— Я знаю почему ты дурачок, Валентино.       Я говорю это с нескрываемым смешком, утирая кровавую спину бойфренда мочалкой в ванне во всё том же подземелье. — Ну давай, какую хуйню сейчас мне расскажешь?       Скептично спросил партнёр, затягиваясь сигаретой и расслабляясь, но при этом, прикусывая губы и ёрзая на моём члене под водой. Ах, как же я долго его угаваривал, таки смог, ибо его так приятно любить в горячей воде. Пусть вечно и ноет, что у него зад после меня неделями заживает. Пусть. Момент ловить — это тебе не курить каждый день, просирая свои лёгкие. Пусть больно, но потихоньку можно расслабиться после сумбурной любви в комнате по соседству. Я сам был до мозга и костей поражён, что не прибил шнурами мотылька во время случки, ну да и пусть. У меня будет ещё много времени, чтобы хорошо воспитать своего любовничка.       — Потому-что у тебя мой, секси, стокгольмский синдром, — шепчу я ему на ушко, прижимаясь экраном к его меху, еле заметно, но толкаюсь в нём, слыша при этом его вздохи. — И в ужасно запущенной стадии, малыш.       Слышу недовольное шипение, смотрю, как он курит и попутно отвечает, выдыхая столб дыма. — К тебе чтоль? — Ага. Будешь врать мне снова? — Да нет у меня его, просто ты всё видишь так, как хочешь, Воксик. Ты хочешь, чтобы я был без ума от тебя, вот и всё!       Горделиво проговорил демон, закатив глаза и насадившись на член глубже прежнего, сухо, от курения, сглатывая стоны. — Ну или же ты врёшь сам себе, — тихо и заигрывающе шепчу я дальше, подначивая его. — Нет! И вообще, я уже отмылся, жрать хочу пиздец, мы пойдём есть, или как?!       Я про себя тяжело вздыхаю. Снова врёт, врёт и не краснеет. Вот ж скотина. — Ах ты грёбаный пиздабол, Валентино. Неужели мне придётся доставать шнуры потолще? Ммм?       Минута томного молчания. Я ловлю на себе беглый взгляд партнёра. И в следующую же секунду, эта сволочь бьёт руками по воде, нахуй заливая мой несчастный экран, заставляя проскочить какой-то чёртовый глюк. И всё блять, что я слышу перед тем, как уйти на чёртову перезагрузку. — Ааааа!!!       Вот ж скотина…