Надеюсь, ты счастлива там

Вот уже виднелся и такой знакомый парк и сад, а чуть дальше и колонны. И вот родное поместье представало перед ним во всей своей зимней красе. Верно, в один прекрасный день он махнёт рукой на неблизкий путь, на лишние затраты и другие неудобства и вновь переедет сюда со своей петербургской квартиры. Так думал Руневский, выходя с экипажа и небрежно распоряжаясь о переносе вещей.  Граф порядком устал от долгой дороги и потому предпочёл забыть про существование дворецкого, сновавшего позади, и отправился на своего рода променад. Сад был хорошо прибран и чист по сезону. Скамейки, занесённые снегом, целы. И только одна была будто специальна обметена для дамы, сидевшей на ней. Руневский обернулся. Скамья была абсолютно пуста. Посетовав на усталость, мужчина побрёл дальше. Вдалеке виднелся еловый бор, и его величественный вид порождал какой-то особенный трепет. Может долгая разлука с родным местом была виной тому чувству? Вот бы проехаться верхом по бору! Мышцы тронула знакомая приятная дрожь, и сладкое предвкушение наполнило его до краёв.  Вспомнилось ощущение крепкого тела любимца-жеребца, его лёгкий ход и послушный нрав. Представился ему хвойный запах и ветер, наполняющий до хрипоты грудь, и то самое окрыляющее чувство, сбрасывающее мундиры и погоны, вынуждающее стать частью окружающей стихии… и изящная пегая лошадка, неторопливо идущая рядом, будто нарочно не подгоняемая наездницей, что даже в обыкновенной обстановке прогулки, не теряла своего величия и мягкой строгости в чертах лица… Усмехнувшись, Руневский закурил. Рвано выдохнул. Прикрыл глаза. Глупо было полагать, что воспоминания о Надежде не настигнут его здесь, в усадьбе, где они провели большую часть своей супружеской жизни. Однако образ любимой женщины, ещё несколько месяцев назад способный жечь его не хуже серебра, вынуждавший отчаянно выть диким зверем, теперь оставлял какую-то мягкую боль, подобную ностальгии.  Надежды не было с ним уже два года. Он клялся самому себе, что не оставит её поиски несмотря ни на что. Он рыскал по стране в надежде найти и вернуть домой неуёмную жену, хотя бы просто потому, что в сущности не понимал причины побега. Но скоро пришло отрезвляющее понимание: если Надежда решила что-то сделать, то не найдётся того, кто смог бы остановить эту женщину. За осознанием пришло смирение и некоторая душевная  усталость. Жизнь  возвращалась в привычное русло, голова охлаждалась повседневными заботами, опустошённое сердце болело всё реже. И приезд в поместье перед самым Рождеством стал своеобразной точкой в старой жизни. Иронично, учитывая, что сейчас все его мысли занимали мелькавшие в голове кадры прошлого. — Что-то мы засиделись. Не прочтёте ли вы что-нибудь из своего, Александр Константинович? Александр всё ещё находился в саду. Но теперь его обдавал не морозящий ветер, а охлаждающая свежесть июля. Удивительно, на что способны воспоминания. Хозяин и гостья, скрытые тенью беседки от зноя и других гостей, тихо переговаривались, попивая чай. — Никак не могу, Надежда Максимовна. В прошлый раз вы назвали мои стихи чепухой. Я больше и не писал. — Неужто вы обиделись на меня? — в серых глазах мелькнул уже знакомый коварный блеск. Надежда не любила кокетничать, а может и просто не умела. Однако имела одну вредную особенность — извечные колкости. Словно проверяя собеседника на прочность, девушка надавливала на ранее подмеченные слабости, выводя бедолагу из равновесия. Такой трюк она проворачивала не раз, в ловушку попадались многие, а досаждающие ухажёры постепенно переставали добиваться её сердца. Правда самому Руневскому хвалиться было нечем: не раз попадался на крючок, ударяясь о собственные недостатки. Но чем он точно мог гордиться, так это тем, что девушка продолжала «проверку». Именно в этом и крылось его превосходство, ведь он возбудил её интерес. — Разве что немного. И только из уважения к вам, — он встал и медленно прошёлся по беседке. — Неужели? — Надежда изогнула бровь, пытаясь скрыть обеспокоенность неожиданным ответом. — Понимаете ли, Надежда Максимовна, поэт — существо ранимое, обидчивое и притом ужасно эгоистичное. Хоть фразой заденешь — бросит перо. Похвалишь — раздуется от гордости и пойдёт всем о своём «таланте» вещать, пока не наткнётся на новую критику. А творческий человек без критики — всё равно что убийца на свободе: творит невесть что и не волнуется. А пока он удерживается критикой, он способен рационально мыслить. Потому-то я и уважаю вас. Ведь пока вы недовольны, а я обижаюсь на то, я могу писать что-то стоящее. — То-есть вы уважаете меня за то, что я браню ваши стихи? — Именно! — И обижаетесь, чтобы запустить всё по новой? — Совершенно верно. Она прикрыла на мгновение глаза. Не хотелось признавать, но аргументов у неё не нашлось. Девичий взгляд выражал лёгкую обиду на поражение в этой маленькой игре и робкое восхищение. Побеждённая, но не сломленная. И между тем такая прекрасная… — Вы подлый человек, граф, — произнесла наконец Надежда Максимовна, уверенно смотря в глаза. — Врать даме — какое кощунство. Ведь вы принесли свежие стихи, верно? — Принёс, к вашему несчастью. — Так читайте же, что вы тянете! Пальцы подрагивают, пока он открывает блокнот и ищет нужную страницу. Прочищает горло. Хрипло произносит первые слова. Надежда щурится. Морщится. Качает головой. Но это даже приятно. Приятно то, как она изо всех сил пытается его задеть, зная, что является его единственным слушателем. Но ей нравились его наивные стишки, пропитанные каким-то юношеским романтизмом. Может, подсознательно она ощущала, что они были посвящены ей? Взмокшие пальцы непослушно удерживают блокнот. На висках проступают капельки пота. Язык заплетается.  Будто напускное безразличие и шалость сменяются настоящими чувствами. Будто мгновение, и он начнёт клясться ей в вечной любви. Хотя именно это происходит через строчки. Надежда понимает, наверное, тихо принимает и отвечает почти незаметно человеческому глазу, но явно сердцу. А июль всё парил, и солнце накаляло землю…  Ноги сами привели его к небольшому озеру. Увязая в снегу, Руневский дошёл до каменной мозаичной скамейки. Опустившись на сиденье, мужчина огляделся. Когда-то он уже пробирался по занесённым снегом дорожкам вдоль озера, сопровождаемый супругой в мартовскую ночь пятьдесят шестого года. Вернуться невредимым с войны — сущее счастье. И Руневский был с этим категорически согласен, но именно для него счастьем было просто вернуться домой. В этот день они не говорили о поле боя, жертвах, страданиях и других страхах Восточной войны. Александр был весел, много шутил и без конца касался рук, плеч, волос и лица любимой женщины, пытаясь наверстать потерянные в разлуке месяцы. Надя почти не плакала при встрече, лишь в объятьях держала дольше и прижималась крепче обычного. Гладила заострившиеся скулы, небритые щёки, перебирала волосы, подмечая единичные седые волосы. Но внешний покой был лишь временной маской. Александр Константинович не помнил точно, проснулся ли он от собственного крика или от того, что его настойчиво трясли. Но точно помнил ужас в глазах растрёпанной Наденьки и её пальцы, будто сведённые судорогой, цепко державшие его плечи. Его всё ещё колотила дрожь, когда он безуспешно пытался зажечь спичку: руки не слушались. Надежда запрещала ему курить в доме, но сейчас сама, перехватив коробок, поджигала сигарету.  Подождав пока муж успокоится, женщина натянула халат и, бросив короткое «одевайся, прогуляемся», направилась к двери. Они шли молча, пытаясь не увязнуть в мокром мартовском снегу. Впопыхах одевшись не по сезону, Надежда куталась в складки пальто и поглядывала на супруга. Тот, не выпуская из рта сигарету, хмуро смотрел себе под ноги.  — Поговори со мной, Саша. Тебе легче станет, — не выдержала Надежда, хватаясь за мужской локоть, — Что там было? Уголок губ нервно дёрнулся. Граф устало посмотрел на жену. В его потухших глазах она точно видела крики, стоны, мольбу, слёзы, человеческие искорёженные тела, смерть и кровь, много крови. Русской крови, до которой нет права дотронуться.  Он отвёл взгляд. Она больше не настаивала, только переплела их пальцы в замок и прислонилась к плечу. — Забыл сказать: я погиб там два раза, — тихо протянул Руневский, — Один — в качестве себя. Уж прости, тебе придётся прийти на мои похороны. Ты можешь, конечно, отказаться, сослаться на плохое самочувствие, чтобы там не торчать… То-ли от абсурдности ситуации, то-ли от накопившихся переживаний, графиня засмеялась. Надрывно, часто хватая ртом воздух. По бледным щекам её текли слёзы.  — Ваше Сиятельство! Запыхавшийся дворецкий вытянулся перед господином в струнку. — Комната готова, вещи перенесены, Ваше Сиятельство. Изволите просить подавать обед? Руневский рассеянно взглянул на часы.  — Изволю. Дорога до усадьбы показалась ему слишком долгой. Мысли всё ещё роились в голове, но зацепиться за определённую картину было трудно. — А что у нас с кровью, голубчик? — неожиданно спросил граф, остановившись на мгновенье на ступенях. — Да не жалуемся-с, — начал было дворецкий, но тут же умолк. Посмотрел на господина с две секунды и, опомнившись, стукнул себя по голове. — А! Имеется, сударь, имеется! Простите, Ваше Сиятельство. Всю голову просквозило, Господи! Дворецкий всё причитал, жаловался на рассеянность и глупость, а Александр сфокусировал внимание на засохших кровавых отпечатках. Тщетно их пытались оттереть: побелка сохранит всё. Впрочем хозяин сам виноват в своей неосторожности.  Проживая в одиночку, Руневский  не волновался о своём внешнем виде после службы. Вернись он весь в крови или в одних лохмотьях — дворня ему и слова не скажет. Только спросят: не изволит ли барин просить воды натаскать. С появлением Нади в его жизни пришлось изловчаться.  И на заданиях необходимо было держать себя в руках, не поддаваясь саднящему желанию изодрать «жертву», брать чистую рубашку, курить чаще, чтобы перебить металлический запах. Система работала и работала исправно. Но один раз он просчитался. Надежда уехала на выходные к родителям и должна была вернуться лишь к понедельнику. Именно поэтому Руневский без каких-либо опасений возвращался домой воскресным вечером в самом не надлежащем виде. Ему трудно было элементарно умыть первым снегом лицо, испачканное засохшей кровью, так как сил на это ни душевных, ни физических не осталось. Пробитое колено ныло, так что хотелось напросто отгрызть себе ногу. Похрамывая, он двинулся к крыльцу, хватаясь окровавленными руками за всё, что могло его удержать. Завидев хозяина, слуги поспешили ему на помощь, но услышав грозное рычание, решили не лезть на рожон. В голове не было ни одной рациональной мысли, только спутанный клубок прошедших сцен и образов. Грудь горела от тупой боли, хотя он не был ранен. Было так плохо, так горько. Давно он не ощущал себя таким чудовищем, как сейчас.  Скинув обувь и испачканное пальто, мужчина поплёлся в гостиную. На столике стоял графин свежей крови. От живительного глотка боль в колене начала утихать, но склизкое ощущение омерзения к самому себе не хотело уходить.  Тогда в ход пошли напитки покрепче.  Больше по памяти, чем осознанно, граф нащупал залежавшуюся бутылку несомненно дорогого вина. Остервенело расправился с печатью и, позабыв о всех нормах приличия, отхлебнул из горла, не замечая, как язык обдало жаром. А в мыслях он всё ещё находился в той полуразвалившийся хижине.  Руневский неделю выслеживал юношу, состоявшего в оппозиционном кружке гимназистов. Задача Александра состояла в ликвидации юных революционеров. Но когда дело было сделано, его пронзило ужасающее осознание. Он убил детей. Самому младшему было пятнадцать, а некоторым уже исполнилось двадцать лет, но для него они все были детьми. Мальчишки, прятавшие во внутренних карманах револьверы и самодельные бомбы.  Юноши, что с ненавистью стреляли в блюстителя порядка. Но они оставались напуганными, бедными, избитыми судьбой детьми. Здравый рассудок твердил о верности своему государству и выполненном долге, но всё ещё человеческое сердце кричало о животной жесткости. Ведь эти дети и их деятельность  — результат политики их государства. И на его руках была детская кровь. Обострённый «охотой» слух уловил шорох на лестнице. В нос ударил знакомый запах. Руневский вскинул голову, рефлекторно вжимаясь спиной в мебель, будто это помогло бы ему укрыться.  В дверном проёме замаячил крохотный кусочек света. На пороге показалась Надя. Немного уставшая, ещё в дорожном платье, девушка остановилась, пытаясь вглядеться в темноту. Различив таки мужа, развалившегося у кресла, она встрепенулась. — Шура? Что с тобой? Надежда стремительно преодолела разделявшие их метры. Руневский опустил голову, когда она  упала на колени возле него. Ему следовало бы задать такие логичные вопросы о том, почему она вернулась так рано или почему не предупредила его о приезде, но он не мог вымолвить и слова. Было слишком страшно.  Несомненно, Надежда знала и о Священной дружине, и о его приверженности к этому тайному сообществу. Знала и тонкостях его работы. И если не поддерживала действия Дружины, то хотя бы относилась к ним с некоторым пониманием. Но познакомить любимую женщину с реалиями своей нелёгкой службы вот так… Ведь именно от этого он её оберегал. Конечно, он не стремился быть святым в глазах супруги, нет. Но раскрыв однажды свою жестокую звериную сущность, Александр боялся увидеть страх и ненависть в глазах Надежды. В глазах человека, который принял его, узнав правду. Но, кажется, она  до конца не понимала, за кого вышла замуж, и как он может быть опасен.  — У тебя кровь… Ты ранен?  — ему следовало бы успокоить супругу, перевести дело в шутку или сделать что-то ещё, чтобы отвлечь от безобразной правды. Но он не мог.  Может  быть со стороны он и выглядел внушительно и грозно, но Руневский скорее ощущал себя одичавшей псиной, отведавшей человечины и ожидавшей своей скорой кончины за этот жесточайший грех. Он безвольно подчинился, когда Надежда, осматривая его, повернула мужское лицо на свет.  Из груди вырвался удивлённый вздох. Женские плечи слегка вздрогнули, а тело подалось назад. Но это маленькое движение было бы почти не заметно, если бы Александр в этот момент не был готов ловить каждое, даже самое мимолётное изменение.  — Это не твоя кровь, так? Ровный тон его смутил. Мужчина всё же решился посмотреть супруге в глаза, и необъяснимый трепет наполнил его. Девичье лицо было бледно, губы поджаты, а чёрные брови сходились на переносице. Но в её чертах не было страха или отвращения. Её вид выражал лишь обеспокоенность.  Он бы так и смотрел на неё, как на самую величайшую благодетель, но тишину нарушил её голос: — Они хоть это заслужили? — в её словах не было упрёка или привычной колкости. Был вопрос. Обыкновенный вопрос. Без подтекста. Каким-то невероятным усилием он смог неопределённо качнуть головой.  Девушка почти неслышно вздохнула. Вскользь провела рукой по мужскому плечу и встала.  — Я прикажу натаскать воды. Приходи, не засиживайся тут.  Она вышла, забыв на полу канделябр.  И эта невозмутимость, почти безразличие, так и остались в воздухе. Лечь с супругой в одну постель он так и не решился. Наскоро умывшись, бежал, как клеймённый. Бродил по крыше полночи, будто искал чего-то. И всё думал, что это было. Почти на рассвете измученный вампир вернулся в гостиную, где и заснул беспокойным сном на жёстком диване.  За завтраком Руневский все же решился поговорить о ночном инциденте. Он сбивчиво пояснял что-то, извинялся, раскаивался, но на Надежду, казалось, его исповедь не производила никакого впечатления. Создавалось впечатление, что она слушала его в полслова. А ещё бледность её лица, тени под покрасневшими глазами, рассеянный взгляд выдавали её  бодрствование сегодняшней ночью. Даже губы были искусаны. От волнения, видимо. Не выдержав наконец затянувшегося монолога супруга, графиня подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза и самым невозмутимым тоном сказала: — Ты закончил? У тебя завтрак остывает.  Руневский поперхнулся собственными словами. Могло показаться, что ей не было дела до судеб тех людей, до его, Руневского, страхов и переживаний. Поначалу он так и подумал. И даже успел расстроиться, но скоро осознал, что это была лишь своеобразная защитная реакция Надежды. Отталкивающая и почти неосязаемая. Юная графиня не была бесчувственной, он это точно знал. Однако увидеть всю полноту её чувственной стороны был достоин не каждый. И вряд ли сам Александр сможет увидеть чуть больше, чем юная особа ему позволит. Время покажет. Но, бесспорно, другого от неё ожидать было просто невозможно. И то, с каких сторон раскрывалась его молодая жена, восхищало до глубины души. И вынуждало раствориться в ней ещё больше. Руневский обошёл каждую комнату. Отсутствие хозяина, впрочем, совсем не отразилось на доме. Жизнь в усадьбе текла своим чередом, а ему, Александру, только предстояло вновь погрузиться в эту жизнь.  День близился к своему завершению, и в гостиной уже зажгли свечи, отчего стало намного уютнее. Теперь граф точно чувствовала себя дома. Опустившись в кресло, Александр Константинович потянулся и с видом сытого кота прикрыл глаза. Со стороны послышался слабый шорох переставляемых лап, и через секунду мужчина ощутил тяжесть на ногах. Старая спаниель, которую Руневский захватил с собой, дождалась возвращения хозяина и с чувством покоя улеглась в ногах, препятствуя дальнейшему исчезновению друга. Не глядя Александр опустил руку и потрепал потускневшую собачью голову. С кухни всё ещё доносился запах еды, тепло любимой собаки приятно согревало, за окном начиналась метель, и не хватало только одного… — Кузьмич! Меня ты не боишься, так побойся хоть Бога! Что б завтра в гостиной стояла ёлка. Рождество не за горами… Руневский безбожно погонял кучера. В эту минуту он проклинал всё: и погоду за её внезапные сюрпризы, и напуганного до полусмерти кучера, и свою работу, провались она пропадом! Только вот себя отчего забыл обвинить в некомпетентности, но эту мысль он оставлял где-то очень далеко на задворках сознания. А ведь Руневский мог спокойно сидеть дома, после нелёгкого дня, насыщенного визитами, но начальству внезапно понадобилось его присутствие. Тихий предрождественский день, как назло, к вечеру превратился в сущее испытание. Люди сновали по улицам подобно суетливым муравьям, толкались, сбивали друг друга с ног, бранились. Дороги кипели, а найти свободного извозчика было почти невозможно. Весь город будто взбесился и пытался успеть закончить все свои дела до никому не известного часа. Именно в такой обстановке и без того задержавшийся на службе и Руневский добирался до дома — раздражённый, уставший, злой и совсем позабывший о ходе времени. И только поднимаясь на крыльцо через одну-две ступеньки, он вспомнил о данном супруге обещании. Он обещал, почти клялся, вернуться пораньше. И вновь забыл. Это обещание он бросал на ветер не раз, и возвращаясь заполночь, наблюдал одну и ту же картину. В окружении дотлевающих свечей с какой-нибудь книгой в руках восседала Надежда.  — Ты снова опоздал к ужину, — говорила она свою излюбленную фразу. — А ты снова не бережёшь своё драгоценное здоровье, — парировал Руневский, усаживаясь рядом. Её первая подобная выходка его взволновала. Но не на долго. Уже через неделю Александр со спокойной душой возвращался домой и находил супругу в таком положении. Могло показаться, что она выполняла долг хорошей жены, дожидаясь его с работы, как выдрессированная собачка. Как бы не так. Надежда Максимовна была той представительницей своего времени, что прекрасно знала себе цену. Знавшие её люди единогласно твердили о несгибаемой гордости и чувстве собственного достоинства Надежды. И она прекрасно знала, что Руневский, будучи порядочным джентельменом, никогда не воспользуется её верностью. Один лишь вид её, сидящей поздно ночью, мог вызывать сильнейший стыд. И молчаливость, мешавшаяся вместе с тем, производила куда больший эффект, чем любая ссора.  Но молодая графиня не спешила требовать извинений. Знала, хоть по рассказам, как трудно поддерживать спокойствие и порядок в городе (пускай на костях, когда было по-другому). Ведь если не они, то всей их размеренной, спокойной жизни придёт конец… Впрочем Руневский и сам не рассыпался в извинениях. Он компенсировал свои проступки по-другому… Только сейчас была иная ситуация. Это было их первое Рождество, и опаздание было совершенно недопустимо. Так что на порог Руневский ступил с опаской.  С мороза запахи казались ещё более насыщенным. Смолистый аромат рождественской ели, благоухание кухни и обыкновенный запах родного гнезда тотчас разлились в груди. Надежду он нашёл на неизменном месте. Однако теперь от неё так и веяло грозным осуждением. — Я спешил изо всех сил, ты знаешь, — начал было оправдываться мужчина, наклонившись к супруге для традиционного поцелуя в висок, но Надежда вскинула голову.  — Между прочим это сущее неуважение заставлять своих гостей ждать, — беспрестрастно проговорила девушка и, полоснув его взглядом, вновь вернулась к чтению.  — Каких гостей?  — А вот Владимир Михайлович приехал час назад. Тебя спрашивал, никак в толк не мог взять, где ты пропадаешь так долго. Сейчас письмо кому-то пишет. Не знаю уж его содержания, но не советую его трогать.  Надежда красноречиво повела бровью и закашлялась. Простуда — не самый приятный подарок, особенно в праздники. Надежда Максимовна повела плечами, кутаясь в шаль, и отвернулась.  Задумчиво потирая ус, Руневский улыбнулся. Ему нравилось наблюдать за ней. И не было разницы, что именно она делала: вязала ли, ласкала рояль или читала как сейчас. С каким-то тайным удовольствием он разглядывала её тонкие запястья, ровные пальцы с золотым колечком на безымянном. Взрослые черты лица, прямой нос, тёмные пряди, беспорядочно выбившиеся из причёски. В такие моменты она забывала об окружающем её мире и раскрывала свою  истинную натуру… Как редко ему удавалось вот так сидеть любоваться своей Наденькой и не думать о ежедневных хлопотах, плодящихся террористах, других заботах.  Но как долго это продлится?  Надежда вновь закашлялась, прикрывшись рукой. Нежные, ловкие руки вдруг показались ему слабыми и холодными, простудный кашель отозвался в душе предсмертными тяжёлыми вздохами, на горящие юностью черты лица полегла тень времени, и стало так тоскливо. Люди долго не живут. Настанет день, и это кресло опустеет, книги будут отложены, утром никто не разбудит его, потрепав по волосам. И эта отчаянная картина вдруг живо явилась ему, и тело сковало лихорадочной тревогой. Мысли понеслись галопом. В комнате вдруг стало душно. Как же это мало времени у них осталось! — Саша, что на тебя нашло? — всполошилась Надежда, когда муж, упав перед ней на колени, принялся беспорядочно целовать ей руки. — Наденька, я так виноват перед тобой! Я такой эгоист, совсем не думаю о будущем! А ты ведь у меня такая хрупкая, беззащитная. Мне ведь  каждую свободную секунду должно быть рядом, а я и обещания-то не могу выполнить. — Руневский, ты можешь объяснить, что случилось? Успокойся, — чуть мягче добавила она, осторожно высвобождая кисти и обхватывая мужское лицо. — Понимаешь, когда ты прожил уже большую часть человеческой жизни… — Давай без долгих вступлений, ты меня пугаешь. — Благодаря тебе я вспоминаю, что человеческая жизнь коротка. И нам с тобой так мало времени отведено… Ты одним своим существованием напоминаешь о том, что нужно ценить эти моменты и не тратить время зря. Нам нужно торопиться, сделать как можно больше вместе, чтобы потом не жалеть… — сбивчиво заговорил Александр, но женские пальцы прервали его внезапные излияния. — Шура, успокойся. Думаешь, будешь торопиться и везде успеешь? Лучше уж сделать меньше, но с толком. А будешь торопиться, так жизнь быстрее и кончится. Что же в этом хорошего? — И что теперь всё так и оставить? Нет, я же измучаюсь совсем… Мужчина уронил голову на колени супруги. — А ты не мучайся. Чем меньше думаешь о том, что будет потом, тем больше ты увлечён сегодняшним днём. В отношении хода времени прогнозирование лишнее, не думаешь? Руневский так не думал. Ему не понаслышке было известно, как быстро утекают сквозь пальцы приятные мгновения, как трудно удержать счастье. Он уже был готов вступить в полемику, спорить весь вечер, если понадобиться! Но ласковые пальчики своими монотонными, неторопливыми движениями вытесняли зарождавшиеся логические доводы. Воистину, женскому коварству не было предела!  Граф тихо рассмеялся, потеревшись щекой о женскую коленку. — Порой мне кажется, что из нас двоих именно ты умудрённая опытом и пожившая на своём веку. Ты точно не вампир? — он прильнул к женской шее, как бы принюхиваясь. — Глупости какие! — засмеялась девушка, не особо сопротивляясь ласкам мужа. — Просто кое-кто имеет особенность терять голову от чувств. — Как же мне повезло, что ты у меня бесчувственная! В это мгновение графской шее была уготована незавидная судьба, если бы его не спасла прислуга. — Госпожа, изволите ли подарок вынести? — робко спросила Марфа, просунув голову в дверь. Но осознав несвоевременность своего прихода, попыталась скрыться, получив в догонку одобрительный возглас хозяйки. — Кстати, о подарках… — оживился Руневский, переменяя положение. — Только не говори мне, что ты задержался по этому поводу, — Надежда сморщила носик. — Сущая клевета, красота моя! Одним размашистым движением Руневский вытащил из-под ёлочных ветвей стопку аккуратно перевязанных книг. Такие научные журналы были почти дефицитом в России, но Руневскому удалось достать некоторые экземпляры через своих хороших знакомых. И его усилия оказались не напрасны. Оттого-то было так приятно видеть большие, неверящие глаза Надежды, её боязливые прикосновения к переплётам, словно бы книги были лишь игрой воображения и от неаккуратного движения могли рассыпаться. Впрочем, не менее приятными были и благодарные объятия и горячие, пьянящие поцелуи, которых с каждым вздохом становилось всё мало... Дверь вновь скрипнула, и на ковёр почти бесшумно опустилась корзинка. — И что это за выдумка на сей раз, Ваше Сиятельство? — Руневский с неохотой отстранился от супруги и соизволил одарить появившийся предмет взглядом. Надежда, пытаясь отдышаться, прятала румянец. Корзинка в свою очередь не стала дожидаться их суда и заворочалась. Мужчина недоверчиво поднял корзину, в которой копошилось что-то тёплое и живое. Однако вампирская чуйка сразу дала ответ. — Это твой подарок. С Рождеством, Шура, — улыбнулась Надя и скинула платок. На свет тут же показалась вислоухая щенячья головка Щенок, не удержав равновесия, уткнулся мокром носом в мужскую руку. В последние годы Руневский увлёкся охотой. А это обыкновенное увлечение открыло ему глаза на маленькую слабость: граф оказался трепетным собачником. Так, на территории поместья проживали два стареющих бигля и быстроногий упрямый сеттер. И что примечательно, собаки были не просто охотничьим достоинством и украшением дома, а настоящими членами семьи. Он не шутя называл их своими подопечными, а на охоту брал порой не из удовольствия принесённой добычи, а из желания вновь преисполниться некоторой гордостью за проделанную работу в их воспитании. — Возишься ты с ними как с детьми родными, — подшучивала над ним Надежда. — Ты их совсем не знаешь! Вот Артос понимает Пушкина, а Резвый ценит Вивальди… — заступался за любимцев мужчина. — Скорее крепче под него засыпает… Член Священной дружины, участник не одной кровопролитной битвы и, наконец, взрослый, устоявшийся мужчина сейчас скорее напоминал маленького мальчика, которому подарили желанного четвереногого друга. С таким восторгом он сжимал это маленькое, мелкодышавшее создание. — Чистейшая красота, — с придыханием прошептал Руневский, — я назову эту красавицу Ингвой. Надежда, всё это время смотревшая на мужа с каким-то материнским удовольствием, вдруг изменилась в лице. — Красавицу?! Александр, преисполненный чистым счастьем, смеялся, прижимая одной рукой спаниель к груди, а другой, удерживая жену за талию, пока та недоумевала. Она нашла одного из лучших — по заверению своих знакомых — собаковода, замучила его своим тщательным отбором и по итогу вместо обещанного кобеля с хорошей родословной получила малютку-сучку. Она предусмотрена абсолютно всё, кроме того, что ей в последний момент подсунут брак. Надежда страшно сокрушалась, правда сам новоиспечённый владелец не видел в этой афере ничего плохого, если не считать потоптанного чувства перфекционизма супруги. В конце концов держать охотничью в качестве комнатной собачки никто не запретит. Свечников, окончивший свою маленькую записку, прошёл в гостиную и был встречен преинтереснейшей сценой. В центре стояли супруги Руневские, забавно покачиваясь из стороны в сторону в каком-то подобии танца, кажется, совсем не замечали ничего вокруг. Быстро пробежавшись взглядом по комнате, Владимир Михайлович решил что-то для себя и удалился. Всё же подарки сами себя не подарят. Руневский не считал себя особо сентиментальным человеком, но засыпая, безотчётно пытался нащупать знакомое тепло в складках постели. Запах простынь, комнаты, мягкость матраса и шум за окном — всё переносило его в жизнь, когда он засыпал не один. И это внезапное осознание пустоты рядом, в противовес ощущениям, пробудило его. Нет, он не убивался горем, не страдал больше. Но такие подлые шутки памяти расстраивали. И спать было трудно.  Прохлада ночи немного взбодрила. Мороз защипал уши и лицо, но возвращаться в спальню не хотелось. Кутаясь в халат, Александр отметил, что забыл сигареты. А жаль. Поместье всё ещё пребывало в дрёме. Вокруг стояла тишина, даже ветер стих. Именно в такой час глубокой ночью тихо, Руневский заметил это давно. Точнее Надежда заметила. Недаром в последние годы она, проснувшись отчего-то, выходила на балкон и стояла так долго-долго, будто обдумывала какую-то идею. Где-то она сейчас... Ему было одиноко, Александр не мог этого отрицать. Скучно было без любимой женщине, которой он посвятил почти двадцать лет. Сейчас это кажется много, но с годами месяцы вытрутся из памяти и останутся лишь цифры. Двадцать лет — разве это время для вампира? Вспоминает ли она его так же нежно и трепетно? Скучает ли, хочет вернуться? Или же ругает за бездействие и жаждет начать новую жизнь? Но если Надежда однажды вновь пересечёт порог их дома, он с удовольствием примет её назад. — Без тебя тяжко жить, Наденька. Уныло, грустно. Но как-то же я ходил по этой земле до тебя. И теперь смогу, думаю. Не поминай лихом, родная. Надеюсь, ты счастлива там.