Полдень
6 декабря 2022 г., 21:16
Юноша не знал, сколько часов уже он шел под солнцем в сторону запада, не имея с собой ничего, кроме посоха, вырезанного им же предварительно из ветви дерева ради скудной помощи в будущем. С каждым часом становилось все жарче. Простиравшееся над ним голубое небо сияло изумительной чистотой. Летний воздух забивал легкие.
Красивое молодое тело было предоставлено солнцу, небу и деревьям вокруг. Юноша был чист, его предварительно вымытые тщательно ореховые кудри были заботливо высушены солнцем. На нем ничего, кроме скромной набедренной повязки, не было. Стопы были мелко изранены от долгой ходьбы без обуви по острой траве.
Вокруг не было ни души. Его окружал лишь терпкий запах зноя. Мелкие насекомые иногда встречались на его пути, но более никого он не видел. Он не знал, сколько ему еще предстоит идти, однако он не боялся долгого пути, он был готов – и совершенно не имело значения то, сколько времени это займет. Ему было доверена особая миссия, и он со всем уважением отнесся к ней, согласившись на все испытания, какими бы они ни были. Он не испытывал ни одной негативной эмоции, лишь всеобъемлющее спокойствие, пропитывавшее целиком все его тело.
Несколько дней назад старейшина сказал, что у него было видение. Их чудесному милосердному Богу нужен был новый счастливец. И старейшина выбрал именно его.
Он не знал, по какому принципу мудрейший принимал столь важное решение, однако выбор его никогда не подвергался сомнению. Сам он чувствовал какой-то особый внутренний трепет от осознания того, что он оказался тем самым избранным, тем самым, кто сможет хоть немного приблизиться к Богу. Он не знал, что с ним будет и что с ним сделают, но разве это имело значение? Он готов был пойти на что угодно, лишь бы ублажить Бога, ведь он чувствовал в себе обязанность отплатить ему за его безграничную доброту. За то, что бережет их от непогоды и несчастий, за то, что бережет их от болезней и невзгод, за то, что хранит их маленькое поселение в центре леса и не позволяет никакому злу проникнуть внутрь. Этот добрый и милый Страж охранял их, невидимой рукой укрывая их от всякой напасти, потому если уж он забирал кого-то – пусть и навсегда, – то это не было катастрофой. Это было даром.
Никто не возвращался оттуда, потому юноша не знал, в каком точно направлении ему следует идти и сколько времени это займет. Он знал лишь то, что должен идти до «золотого моря», и когда увидит его, то поймет, что он на том самом месте. Святая земля.
Он шел и временами сладко вздыхал от осознания того, с какой же целью он совершает столь длинный путь. Чувствовал он себя великолепно: его готовили несколько дней, купали с различными травами, кормили какой-то особо вкусной едой, поили дурманящими снадобьями, от которых клонило в сон и из-за которых он надолго засыпал. Перед самым выходом тело его было внимательно осмотрено старшими, после чего ему позволили выдвинуться в путь. Он был готов.
Далеко не каждый мог быть избран на столь ответственную роль. Далеко не каждому посчастливится совершить тот же путь. Это мог быть кто угодно, однако юноша и думать не смел, что однажды палец старейшины укажет на него. Иногда это были девушки, иногда юноши, но было неизменно одно: они должны были быть красивы, молоды, здоровы и девственны. Совсем не много критериев для Бога, их прекрасного Бога.
Никто не знал, как он выглядел. Иногда его изображали, как птицу, которая накрывала своими крыльями их поселение. Иногда его изображали как волка, охранявшего землю, на которой находились его люди. Иногда он представал в обличии змея, в кольце которого и находилось поселение. Изображали его по-разному, но истинный его облик был никому неизвестен, помимо тех счастливчиков, которых он забирал к себе.
Юноша понимал, что это, быть может, последний день его жизни. Но смерти он не боялся. Он не чувствовал никакой тревоги за свою судьбу, ведь если уж его выбрал их Бог, то он обязательно позаботится о нем и сделает то, что будет лучше для него. Бог ведал истину, которая была недоступна простым смертным, потому грешно было даже одну-единственную мысль о сомнениях допускать.
Деревья постепенно начали редеть. Юноша, заметив, что света становится все больше и больше, улыбнулся. В двух кристально голубых глазах, казалось, отражалось все необъятное небо и несметное счастье.
Вскоре он вышел из леса и ахнул.
Это было оно. То самое. Он это не столько понял, сколько почувствовал, ведь все его тело взяло каким-то неописуемым трепетом перед столь величественным зрелищем.
Золотое море оказалось прямо перед ним. Миллионы, миллиарды желтых соцветий, не тревожимых шаловливыми прикосновениями ветра. Оно простиралось так далеко вперед, что, казалось, конца-края ему не было. И это никак не могло уложиться в маленькой человеческой голове.
В глазах стояли слезы. Юноша стянул набедренную повязку и оставил ее на земле вместе с посохом, а сам вступил ногой во всколыхнувшееся от его движения море. Идти нужно было без всего, совершенно нагим в знак покорности. Он подождал немного, но затем встал и второй ногой, после чего начал медленно идти под полуденным солнцем вперед.
Сколько же ему предстояло пройти? Он не знал. Он чувствовал, что нужно идти, а потому шел. И шел бы вечность, если бы потребовалось, столько, сколько ноги его выдержат.
Солнце нещадно пекло голову и плечи, однако он этого не ощущал. С каждым его шагом ему казалось, что он приближается к абсолютному счастью. И так оно, верно, и было.
Полуденное море было ему по пояс. Цветы приятно щекотали его совершенно нагое тело при ходьбе, не причиняя никакой боли, словно бы они все были из шелка. Изумительное ощущение, сравнить которое он ни с чем бы не смог, даже если бы постарался.
Вдруг он понял, что путь его заканчивается. Он, повинуясь внутреннему чутью, покорно остановился, склонив голову, в ожидании. По плечам его бегали мурашки. Он ждал, чувствуя, как сбивается дыхание.
Чего же он ждал?
Поток воздуха заставил его приподнять голову. Глаза юноши широко распахнулись. Первым, что он увидел, были несколько ослепительных золотых крыльев, опускающихся вниз будто бы с самого неба. Затем же крылья будто бы сами собой растворились в воздухе, и взору юноши предстал чей-то силуэт. Из глаз юноши невольно покатились градом хрустальные слезы, когда он узрел, как же выглядел их прелестный Бог. Он был безупречен. Мраморная кожа, тонкий стан, высокий рост и длинная переливающаяся золотом коса, плетущаяся за ним позади змеей. Он был совершенно обнажен и в этом откровении был абсолютно прекрасен, прекраснее любого, что можно было увидеть на этом свете. Он тихо, совсем не слышно ступая, подошел к юноше и положил ладонь ему на щеку. Тот несмело поднял взгляд. Бог ничего не сказал, лишь ласково улыбнулся ему и, наклонившись, поцеловал оробевшего юношу в пухлые губы. Тот почувствовал, что дрожит, но дрожь свою он никак унять не мог, как и громкого биения сердца. Бог отстранился и взял руки юноши в свои. А затем за спиной его внезапно вновь явились массивные крылья, которыми он взмахнул так, что цветы, окружающие их, полегли. Теперь же они стояли в прибитом воздухом кругу из полегших цветов, однако сам юноша почувствовал лишь легкое дуновение ветерка от сего мощного взмаха. Бог подошел ближе. Он улыбался своими белыми тонкими губами и смотрел самым мягким и нежным взглядом, какой только можно было себе вообразить. Он был так похож на человека, но так далек от этого. Сильнее всего его отличали глаза, зрачки в которых были подобием змеиных. Он окинул быстрым взглядом тело юноши, затем положил свои прохладные руки на нагретые солнцем плечи и принялся целовать его неторопливо в губы, чувствуя, как юноша под ним невольно трепещет. Сладостные поцелуи, разбросанные щедро по его губам, стекли на шею, а затем и на широкую грудь. Внезапно юноша ощутил, как ноги его подкашиваются, при этом руки Бога крепко, но осторожно обхватили его тело. Его мягко уложили на ложе из примятых цветов, продолжая рассыпать поцелуи по его груди, затем по торсу и, наконец, губы Бога накрыли плоть юноши. Руки же его при этом гладили нагретую солнцем кожу, и прикосновения эти были хоть и прохладными, но от них где-то под кожей растекалось медовое тепло. Юноша невольно плакал, смотря мутно на то, как ублажал его Бог. Мог ли он думать об этом, следуя сюда? Мог ли он думать о том, что его милый Бог выбрал его, чтобы сделать это с ним? Он бы и вообразить такого не смог даже в самой смелой своей фантазии. Если же это все было сном, то он желал, чтобы сон этот никогда не кончался. Бог же, тем временем, отстранился, оставив плоть юноши, налитую кровью. Последний невольно коротко вздохнул с досадой и с немой мольбой взглянул на Бога. Тот, пространственно улыбаясь, лег на теплое тело юноши сверху, вновь целуя его в губы. Тот почувствовал, что его словно накрыли прохладным платком, спасающим от летнего зноя. В этом ощущении хотелось раствориться. В приоткрытый в неге ротик его внезапно вторгся чужой язык. Длинный и прохладный, он начал исследовать рот юноши, пока тот задыхался и невольно поскуливал от навалившихся на его тело чувств. Ощущение того, что этот язык мог достать до самого его горла, и трение плоти Бога о его собственную заставляло его трепыхаться под ним в желании ощутить освобождение, ощутить пик удовольствия и… Ах, нельзя было, точно нельзя. Он это чувствовал по тому, что делал с ним его Бог, потому и терпел покорно, наслаждаясь этой томительной мукой. Глубокий поцелуй, после которого юноша был весь в собственной слюне, стекающей с краешек губ, был разорван. Бог, не сползая с тела юноши и глядя на него любовно, спустил руку вниз, огибая плоть и упираясь двумя прохладными пальцами куда-то пониже. Они были выпачканы в чем-то склизком – юноша это почувствовал, когда два сразу вторгнулись в его пространство, заставляя его сдавленно вздохнуть и поглядеть в смятении в глаза Бога. Тот второй рукой успокаивающе гладил его ореховые кудри. И юноша почувствовал, что все хорошо. Он инстинктивно раздвинул пошире ноги, прикрывая глаза и отворачивая голову. Его открытой шеей тут же воспользовались для новой россыпи поцелуев, от которых юноша тихо застонал. Поцелуи на его шее, прикосновение к бусине соска и два пальца внутри его лона заставляли его тонуть в собственных чувствах. Впрочем, когда он уже решил, что справиться с ними он никак не в силах, он почувствовал, что трогать его перестали, причем везде. Он открыл глаза и туманно поглядел на Бога. Тот, устроившись между его ног, глядел на него. Юноша будто знал, что сейчас будет, и был к этому готов. Он облизнул пересохшие пухлые губы и протянул руки к Богу над ним. Тот, позволяя обхватить себя за плечи, вторгся в доселе невинное лоно. С губ юноши невольно сорвался мелодичный стон. Это отчего-то было не больно. Плоть Бога была не слишком большой, но и не маленькой, будто бы ровно такой, какую юноша мог без всякой боли принять. И его тело не просто принимало, оно будто бы просило, чтобы это продолжалось: его ноги дрожали, его собственная плоть была все еще в напряжении, а с губ то и дело сыпались тихие стоны, исполненные удовольствия. Движения его были плавными и неспешными, как и сам Бог, и это заставляло юношу испытывать какое-то особенно мягкое удовольствие. Он будто медленно утопал в меду, будучи не в силах выбраться, не желая выбираться. Он был единым с ним, с Богом. И от одного этого осознания голову юноши обращалась в неясный дым наслаждения и восторга, с которым он не в силах был бороться. Он будто утопал в шелковой нежности. И пиком его наслаждения было завершение, к которому они пришли вдвоем, сливаясь при этом в глубоком поцелуе. Юноша забился птицей в чужих руках, но его крепко держали, не давая сдвинуться. Длинные пальцы взъерошили красивые ореховые кудри. Неужели… все кончилось? Бог поднялся на ноги. Юноша сел и с мольбой взглянул на своего Бога. Голова его загораживала солнце, отчего над ним словно сиял нимб из света. Бог посмотрел на него, затем мягко кивнул в сторону, откуда юноша пришел. Тот растерянно обернулся, затем вновь посмотрел на Бога, не чувствуя в себе никаких сил возвращаться. Он не хотел. Одна мысль об этом вызывала у него тоску. Он просто не мог вернуться теперь, когда он ощутил все это, не мог, понимая, что более ему это будет недоступно. Разве возможно было не умереть от тоски, покинув это прекрасное место? Бог поглядел на него и вздохнул. Он знал, что так будет, но всегда предлагал выбор. Всегда молча предлагал с той же мягкой улыбкой вернуться к друзьям, родным и близким, не помнить почти, что делалось здесь, забыть дорогу к полуденному морю. Но дети его были так слабы, дети его делались столь одержимыми, что никто не находил в себе сил проститься с пережитым. Никто из них не мог более покинуть его. А потому Бог вновь ласково и понимающе улыбнулся и подал юноше руку. И тот без раздумий последовал за ним.
