под свист и треск

Александра всегда была искренне верующей христианкой, несмотря на то, что в её жизни едва ли было столько религии, сколько могло быть. С каждым годом она всё реже открывала молитвенник, всё меньше прибегала к священному писанию для поиска ответов на свои вопросы, всё сильнее закрывала глаза на выходки некоторых молодых людей из светского общества, не то в шутку, не то всерьёз пытающихся убедить всех вокруг в том, что никакого Бога и вовсе нет... Тогда же, в тот сентябрьский день, она готова была раскаяться в своей нехватке искренней веры, в своих редких сомнениях в ней, клялась и молилась, что она станет главной праведницей России, только если бы после этого Бог помог ей сейчас в её непростом деле. Взять в долг у Бога – пусть только Он выполнит свою часть договора, она же с готовностью выполнит свою. Мысли о высшей сущности, которая, кажется, должна была помочь ей, часто приходили к Александре в эти последние несколько дней, которые она провела в пропавших кровью, потом и болью, полных резонирующих о стены стонов больных и криков фельдшеров, самых страшных после полей битв мест в стране – госпиталях и всех тех зданиях по всей Москве, в которые свозили раненных после кровопролитных побоищ. Александра знала, что где-то там, в одном из этих полумертвых мест, лежал её возлюбленный, её супруг, её человек. Её Мишель. Миша. Она знала, что он где-то здесь, в городе, знала, что он жив и не сильно ранен, и на этом всё. Все сведения, полученные Сашей о нём, ей сообщил старый товарищ Миши, Стрелков – немногим старший Миши офицер, с которым она познакомилась, когда он гостил у них дома несколько лет назад (Саша не помнила когда именно. Ей было не до того). Ярослав Ярославович узнал её, когда она шла (почти бежала) по улице, нервно теребя рукава платья и ища что-то глазами. Саша была в такой тревоге из-за всего навалившегося за эти дни, из-за подступающих к городу французов, из-за пропавшего неизвестно где Миши, из-за перспективы бежать из города, пусть и к семье, но без мужа, что она первые несколько секунд не могла узнать Стрелкова и смотрела, вроде бы на него, но на деле сквозь его тело, куда-то вглубь своих тяжёлых мыслей, пытаясь найти в перевёрнутом вверх дном сознании ответ на то, что ему от неё нужно. — Александра Петровна, — он почему-то всегда обращался к ней по имени-отчеству, пусть она и была младше него. Эта деталь, которая в привычное время помогла бы ей вспомнить этого человека, слабо всколыхнулась в памяти и ничего не дала, — я ведь Стрелков, служу с Мишей. Жил у вас какое-то количество времени. Неужто не помните? Александра резко покраснела, сразу после побледнела, и почувствовала, как сильно, словно маленьким молоточком, застучал пульс у неё в висках – она узнала его. Он служит с Мишей! Он может знать где его искать, он – её ключик к разгадке тайны, к спасению её мужа! — Вы знаете где он? — спросила быстро, забыв про правила приличия, смотря на него с серьёзным, решительным выражением лица. Такое, как правило, висело на лицах у бывалых солдат, слушающих приказания генералов, или у чиновников, готовых приступить к допросу опасного преступника. У молодых барышень оно появлялось в редких случаях, подобных этому. — Не знаю, — два слова – почти приговор. Надежда, только-только разгоревшаяся в душе Александры слабым огоньком, начала слабо тлеть, словно свеча, вынесенная на улицу под ветер. Александра поджала губы и отвела взгляд в сторону; её трясло. Дыхания не хватало, но не из-за одышки, а из-за того, что её тело словно позабыло о такой важной его функции, как дыхание, подобно занятым каким-то важным делом людям, иной раз забывающим вовремя пообедать. Вид её был настолько встревоженным и болезненным, что Стрелков, испугавшийся, что сейчас она может упасть, торопливо добавил:— он жив. Ранен, ранен в руку, но жив. Вы слышите, Александра Петровна? Я не знаю где он, но он точно жив, я Вас уверяю. Жив. Жив. Миша жив. Александре понадобилось несколько раз повторить это в своей голове, чтобы смысл сказанного в полной мере дошёл до неё. Жив! — Где мне его искать? — кажется, её голос дрожит – она не знает, она слышит его как сквозь толщу воды, словно это не она говорит вовсе. — Попробуйте походить по госпиталям – может, там и встретитесь, — предложил, косясь на Александру – опасался, что она всё же свалится без чувств. Больно нервная… — он Вас тоже ищет. Ходите по госпиталям, высматривайте друг друга, кто-то из вас заметит другого и окликнет. Он в левую руку ранен, левую, — добавил зачем-то Стрелков. Александра не обратила на это внимание. — Благодарю, — только и смогла промолвить она, после чего, развернувшись, поспешила к конному экипажу и ожидавшему её вознице. Стрелков проводил её взглядом, думая о чём-то своём, и поспешил по каким-то своим делам. С того разговора и начался её забег по Москве, её страшное путешествие, её личная гонка со смертью, из которой ей непременно надо было выйти победительницей – либо же, что вероятно, не выйти вовсе. Спустя два дня после той встречи со Стрелковым в Москву зашли французы, на следующие сутки Александра увидела первые пожары, охватившие некоторые здания, и услышала слухи о мародёрствах и грабежах, но продолжила свои поиски с ужасающим упрямством. В какой-то момент за ней приехала семья – сам Пётр Алексеевич и её старший брат, Денис Петрович. Они передали ей то, о чём она догадывалась и так: что все в ужасе от происходящего, что родные ожидали её приезда всю прошедшую неделю, но никак не могли дождаться, что потому, как только до Петербурга дошла новость о французах в Москве, они решились лично поехать за ней и узнать, в каком она состоянии и может ли ехать сама. Её категорическое «нет» в ответ на уговоры поехать с ними даже после объяснения её мотивов привели их в такое негодование, что они прибегли к шантажу, угрозам и даже попытались силой потащить её за собой, но она, всегда сдержанная и спокойная, так долго и яростно отбивалась от них, что им не осталось иного выхода, кроме как уехать, взяв с неё клятву выехать в Петербург сразу после того, как она найдёт Мишеля. Александра почти не показывала этого внешне, но ей было страшно – за себя, за Мишу, за их Москву... Её малая родина, её родной, самый любимый и близкий сердцу дом – Санкт-Петербург, город на грозной, неспокойной Неве, но она любила и Москву, эту спокойную, сверкающую от золотых куполов вторую столицу, город, в который она приехала следом за Мишей. Александра не считала себя фаталисткой, но всё равно была уверена, что их с Мишей встреча и последовавшая за этим любовь были предопределены судьбой. Они связывали с их общей историей сразу два города, две их родины, в которых произошли важнейшие для них события. Познакомились они здесь, в Москве, когда ей было десять, а ему – двенадцать, и однажды они чуть не столкнулись нос к носу в большом светлом доме родителей Миши, в котором остановилась семья Александры, ехавшая куда-то по забытой уже за давностью лет причине. Миша был очень смешливым и активным мальчишкой, любившим подшучивать над домочадцами, она же, маленькая ещё девчушка, проходившая тогда тот самый последний период детства, после которого девочки начинали взрослеть и превращались в итоге в девушек, чуть было не стала частью его весёлых игр. Правда, из этого мало что вышло – то ли из-за слабого, но всё же усложняющего общение языкового барьера (она говорила на французском языке лучше, чем на родном, а он предпочитал русский), то ли из-за более сдержанного характера маленькой Александры, особенно в сравнении с ярким и открытым Мишей... По итогам нескольких проведённых вместе дней она решила, что он дурак дураком, но его образ хорошо отложился в её памяти, чтобы напомнить о себе тогда, когда она совсем про него позабудет. Во второй раз они встретились спустя шесть лет, уже в Санкт-Петербурге, на пышном балу. Александра знала, что она находится в центре внимания большой группы людей, и каждое её действие, каждый её взгляд и каждое слово практически документируется в памяти людей. Это было неудивительно – в то время она и её старшая сестра, девятнадцатилетняя Софи, считались одними из самых завидных невест столицы. Юные, красивые, принадлежащие к известному, да ещё и богатому роду – за их руки готовы были чуть ли не драться, в их тетрадях хранились стихи, посвящённые то одной, то другой, а их родители устали вести счёт тех прекрасных партий, которые они могли бы сыграть с их девочками. Сами девочки, прекрасно осознававшие своё положение и чувствовавшие себя словно под колпаком родителей и общества, всё равно поступили так, как хотелось им. Софи́, по натуре более мечтательная и мягкая, взаимно влюбилась с первого взгляда в какого-то молодого и обеспеченного, но не знатного графа из Олонецкой губернии и проявила неожиданное для всей семьи упорство, добиваясь возможности выйти за него замуж. Через полгода ей это удалось, и она, счастливая, уехала со своим Петром в его Олонецкую губернию, нисколько, кажется, не расстроившись из-за отъезда из полной жизни столицы. Александра нежно любила сестру, но на её выбор смотрела со скептицизмом. Сама она, сдержанная и уверенная в себе, была свято уверена в том, что её судьба – выйти за выбранного родителями мужчину и остаться жить в столице, устраивая балы и званные вечера для самой высокой публики. Любовь она считала делом второстепенным, если не третьестепенным – хорошо, если есть, но можно прожить и без. Даже лучше. Да, без любви определённо гораздо лучше, думала она... А потом, на том самом балу, когда она во второй раз в жизни повстречала Мишу (на тот момент уже взрослого офицера, сына влиятельного государственного деятеля), потанцевала с ним мазурку, поговорила, вспомнила их короткое детское знакомство, ответила позже на его письмо... и влюбилась. Глупо, наивно, но влюбилась, да так, что она нехотя признала, что отныне понимает чувства Софи – несмотря на то, что её разум всё ещё одерживал вверх над её эмоциями, она не совершала опрометчивых поступков и понимала, что препятствий их возможному союзу быть не должно, она готова была всеми правдами и неправдами добиваться разрешения на брак с этим «слишком русским», как выразился её отец, москвичом. Когда Миша стал проявлять по отношению к ней однозначные, очевидные всему окружению знаки внимания и в конечном счёте сделал ей предложение руки и сердца, она ответила «да» и с тех пор её душа была отдана Мише и Москве, а сердце – семье и Санкт-Петербургу. Сейчас та самая душа была подобна сосуду из тончайшего хрусталя – красивая, искусно сделанная, но такая хрупкая, что может разбиться в любой момент. Она быстро, стараясь не терять времени, проходила по одному из приспособленных под дом для огромного количества раненных зданию, вдоль длинных рядов коек лежачих больных и больших групп тех, кто мог самостоятельно ходить, постоянно оглядываясь, не заботясь о том, как она выглядела со стороны, и была до того сосредоточена на этом, что чуть было не упустила из виду то, что она так усердно искала. — Саша! — сквозь сотни других голосов её позвал тот, который она бы узнала из миллионов, не слишком громкий, но словно оглушивший её, такой привычный и уже давно ставший родным, но показавшийся до жути далёким. Его голос, голос, несомненно, Миши, звал её по имени, и это было ещё одним доказательством того, что это был он и никто другой – только Миша звал её «Сашей», а не полным именем, как в обществе, или «Лекси», как в кругу родных. А̶л̶е̶к̶с̶а̶н̶д̶р̶а̶ Саша мгновенно замерла, будто налетела на невидимую стену, и стала спешно озираться по сторонам, молясь о том, чтобы это не оказалось игрой её воображения или ошибкой – это было бы слишком, слишком жестоко. — Саша! — повторил голос, раздавшийся уже не с неизвестной стороны, а с расстояния самого ближайшего. Саша повернулась на звук и встретилась взглядом с уставшим, всколоченным, заметно помятым и с подвязанной светлой тканью рукой, но улыбающимся Мишей. В тот же миг что-то внутри неё, давшее трещину несколько дней назад, с оглушительным треском и звоном разбилось на крошечные осколки. Почти испуганно округлив глаза, она обхватила обе его щеки своими ладонями – точно ли он здесь? Не мираж ли? Не приви́дение? Миша накрыл её правую ладонь своей, а к левой, за неимением возможности накрыть и её, склонил голову. — Я искала тебя по всему городу, — глухо сказала она, не находя в себе сил отвести взгляд от него, от его глаз. В эти дни небо было серое, словно решило надеть траур по всем погибшим сыновьям Отечества, а глаза Миши были до того яркими, словно всю синеву с вышины оно отдало именно ему. — А я вот здесь, — спокойно, тихо ответил он, поглаживая её руки своими израненными, но тёплыми пальцами. Он широко улыбался и всем своим видом демонстрировал такое самоуверенное спокойствие, что оно, казалось, было осязаемым. Он как будто говорил: «Чего же ты так распепереживалась, Сашенька? Вот он я, с тобой, никуда не ухожу». Чувство облегчения от их встречи навалилось на Сашу такой оглушительной, убийственной волной, что она хотела закрыть лицо руками, разрыдаться и просто выговориться Мише, рассказать ему о том, как она устала за эти дни, сколько пугающих сцен видела, как она всё это время боялась, что его перевезли в другой город и она напрасно ищет его в Москве, или, что ещё хуже, что он умер от чего-нибудь... Но она не могла позволить себе плакать перед таким количеством людей. К тому же, им нельзя было здесь задерживаться – в городе французы. В городе французы. — Нам надо спешить, — хотела сказать решительно, но голос надломился. Его правую, здоровую руку она сжала в своей, так крепко, будто боялась, что он опять потеряется; её можно было понять – вокруг было столько солдат и суетящихся вокруг них фельдшеров... Миша, кивнув, поспешил к выходу и потянул её за собой так быстро, что она чуть было не упала. С трудом они выбежали на улицу. Над городом поднимался дым, вдалеке слышались крики и громкий шум от бега многих пар ног. Перебежав через дорогу, они протиснулись к экипажу, практически упали в него, и возница, знающий, что ему надо делать, без лишних вопросов и ни на секунду не задержавшись поехал вперёд. Появилось немного времени на то, чтобы выдохнуть и поговорить, но сначала Миша склонился к ней и поцеловал её в лоб, так нежно и буднично, словно они сидели в их комнате у них дома, а не здесь, в трясущемся экипаже. — Знал бы, что ты в городе – сам бы пришёл, — сказал, как будто прося прощения, и задержал руку на её волосах, — думал, ты уехала к семье. — Не могла уехать без тебя, — Саша понизила голос и склонила голову к его здоровому плечу. Хотелось спать, но она подавляла это, напоминая себе, что у неё будет много времени на сон во время пути в Петербург, — как ты ранился? — Картечью задело, — отмахнулся слегка, словно дело это было несущественным, малозначительным. Подробности он решил не раскрывать – не из-за того, что это могло её шокировать (как раз наоборот – ничего ужасающего в том моменте битвы он не видел), а попросту из-за того, что за этим не скрывалась никакая особенная история. Был бы это подвиг или иное другое действие, которое бы проявило какие-то сильные стороны его личности, он бы ещё мог в красках расписать произошедшее, но, увы, похвастаться было нечем, потому он и избавил её от этого рассказа, — к концу месяца уже вернусь в строй. Саше хотелось бы верить, что нужды в этом не будет, но надеяться на это было бы слишком наивно – сознание услужливо напоминало, что прямо сейчас они, жители второй столицы, находятся под оккупацией неприятеля. Французы всюду. Господи, сколько же это будет продолжаться?.. Они замолкли, но вокруг и без их голосов было достаточно шумно – не только из-за привычного шума, издаваемого экипажем, но и от тех же самых звуков криков, треска горящего дерева (за время пути они проехали мимо нескольких охваченных пламенем зданий), топота, стрельбы... — Ты собрала вещи? — прервал молчание Миша, быстро оглядывающийся по сторонам. Вместо ответа Саша кивнула. Они уже были недалеко от дома – до него оставалось всего несколько подъездов – поэтому Миша слабо потряс Сашу за плечо, чтобы она открыла глаза и приготовилась. Действовать надо было немедля: зайти внутрь, распорядиться погрузить те немногие вещи, которые они возьмут с собой, последний раз обойти дом, забрать то, что было забыто и спешить обратно. Никто не знал, как будут разворачиваться события далее, потому, чтобы не подвергать себя лишнему риску, выезжать надо было как можно скорее. — Да, — кивнула она, открыв глаза и чуть приподнявшись. Последний рывок. *** Саша стояла в их с Мишей спальне, перебирая спрятанные в ящик её стола стопки писем. Их было несколько: от семьи, от подруг, от Миши... Ей не составляло труда найти самые важные письма – она с детства помечала их маленькими чернильными точками в уголках, чтобы возвращаться к ним в будущем, когда она захочет вспомнить о связанных с ними событиях. Саша опасалась, что дом будет сожжён, е̶с̶л̶и̶ когда они вернутся сюда, потому брать надо было только некоторые из них. Стопка письмем от семьи. Маленькие записки, которые подкладывала ей в книги и тетради Софи. Для маленькой Саши, мечтавшей отправлять письма, как взрослые, это было маленьким чудом. Этих записок было много-много, потому что они переписывались так с её одиннадцатилетняя до самого отъезда Софи из их петербургского дома, но забрать с собой Саша решила всего три – то, в котором сестра пересказывала ей последние столичные слухи, подслушанные ею как «уже взрослой» (именно в нём она впервые упомянула Петра, своего будущего супруга, и рассказала о нескольких девушках, ставших в последствии хорошими подругами их семьи), то, в котором она призналась в своей влюблённости. Ещё по письму от родителей и Дениса. Писем от подруг было чуть меньше, чем от семьи, но важных среди них было больше – то, что было важно для семьи, Софи или остальные говорили ей лично. Саша забрала две штуки. Над письмами от Миши она думала дольше – там было много личного, много длинных посланий, что он писал ей в первый года до и после их венчания, немало чуть более коротких, но трогательных посланий, отправленных им из армии (как же несправедливо, что первые годы их совместной жизни прошли в вечном ожидании отпуска и встреч друг с другом!), много бытовых записок, переписанных из журналов стихов, которые он иногда подкладывал ей, зная, как она их любит... Саше хотелось остаться здесь подольше, долго и тщательно, как под увеличительным стеклом, рассматривать каждое письмо из каждой стопки, взвешивать их ценность, пытаясь решить, какие ей более важны, но выбор нужно было делать немедленно – они и так нарушили их же собственный уговор, задержавшись в доме больше, чем на минуту, и больше так делать было нельзя. Саша успела схватить некоторые письма из этой стопки, когда услышала оглушительный крик Миши, выбивший от неожиданности воздух из её лёгких: — Уходим! Она подскочила на месте, сжала в руках письма и вылетела из спальни. В коридоре она столкнулась с самим Мишей, выбежавшим из кабинета, в котором ему необходимо было забрать некоторые важные бумаги, и он, ни секунды не медля, схватил её под локоть и потащил за собой. — Что произошло?! — крикнула Саша, быстро-быстро переставляя ногами, чтобы не покатиться кубарем с лестницы. — Потолок! — проорал в ответ Миша, и Саша хотела было возмутиться тому, что переход на односложные ответы не даёт ей понять то, что он пытался ей донести, но осеклась, когда подняла глаза. Дым. Весь потолок был затянут дымом. Они горят. Они не успели. — Но как мы это упустили?! — с трудом спросила Саша, резко хватающая ртом воздух – его катастрофически не хватало, — Мы... мы должны были заметить! — С крыши пошло! — Миша очевидно паниковал, а в этом состоянии он как правило становился груб и зол, когда у него спрашивали что-то, что казалось ему очевидным или неуместным, — К чёрту всё, бежим и уез... Последние его слова потонули в страшном грохоте, с которым картина свалилась со стены в метре от того места, по которому они только что пробежали – сгорела крошечная верёвочка, на которую она крепилась к стене. Они не обратили на это внимание – именно в этот момент они выбежали к входной двери, и, стоило им затормозить, оба одновременно почувствовали подкатывающее к голове отчаяние. Дверь, огромная, плотная деревянная дверь, была охвачена пламенем. В разные стороны, по стенам и картинам, по деревянным карнизам и подоконникам, по вышитым шторам и заграничным коврам расходились во все стороны огненные искры. — Поджог?! — выпалила Саша удивлённо-испуганно, мечась взглядом по всей комнате. Догадка была внезапной, но вполне логичной в их обстоятельствах. Откуда же ещё было взяться иным пожарам, если это были не поджоги? Стало душно. Саша закашлялась, когда в её дыхательные пути попал дым, и инстинктивно пригнулась, утянув за собой вниз и Мишу. Куда им бежать?! Миша зажал рот рукавом и указал Саше сделать так же. Она достала платок и приложила его к губам, но им обоим это мало помогало. Куда им бежать?! Несмотря на огонь – второй после солнца источник освещения – в комнате было очень темно из-за дыма. Они уже второй раз за день стали держаться за руки чтобы не потеряться, потому что на подсознательном уровне понимали: потеряются – уже никогда не найдут друг друга. Куда им бежать?! — На кухне… дверь… — еле-еле выдавила Саша, имея в виду дверь, которая могла быть на кухне – через неё туда проносили купленную еду. Если она и была в их доме (Саша не была в этом уверена – ей было сложно о чём-то думать в таком положении, а воспоминания о домах в Петербурге и Москве наслаивались друг на друга, как коржи бисквитного торта), то до неё ещё надо было добраться, но, кажется, это был единственный их выход – во всех смыслах. Чудом услышав её и сходу поняв, что она имела в виду, Миша ломанулся к коридору в столовую, через которую можно было попасть на кухню. Двигался он исключительно по памяти и наугад, так как ориентироваться здесь привычным способом было попросту невозможно – по сторонам был огонь, сверху – дым, снизу – почерневший от копоти пол. Одинаковые приметы, усложнявшие и без того тяжёлое передвижение по дому. Идти приходилось скрючившись, чтобы не дышать дымом, держа широко открытыми невыносимо слезящиеся и, казалось, готовые вытечь глаза, вцепившись друг в друга и при этом не останавливаясь ни на секунду, сосредоточив всё своё внимание на таких отнимающих силы вещах, как попытка схватить немного воздуха в лёгкие. Каким-то чудом им удалось пройти в нужный коридор (они поняли это по обломкам всегда стоявшей рядом со входом в столовую старинной вазы), протиснуться в помещение и закрыть за собой дверь, чтобы хоть чуть-чуть остановить распространение стены огня, бегущей за ними по пятам. Здесь ситуация была не сильно лучше – всё внутри помещения в сплошном дыму, а рамы окон, подоконники и стены, в том числе с внешней стороны – в огне. Когда они ползли сюда, в голове у Миши возникла идея попробовать выбить окно и вывалиться из него на улицу, но сейчас от этой идеи пришлось отказаться из-за слишком большого риска. Оставалась надежда лишь на кухню. Миша отчаянно дёрнул за ручку двери, но ничего не вышло. Либо заперта, либо просто застряла, заклинила, заела… Вдруг Саша подскочила к одному из красивых резных стульев, схватила его и со всей оставшейся в ней силы ударила им по двери. Та не поддалась – Саша была слишком слаба и от природы, и из-за приближающегося обморока от нехватки кислорода и жара. Душно, душно, душно… Миша, более сильный, попытался проделать то же самое, но ничего не вышло – раненная левая рука очень плохо слушалась его, а одной правой выбить дверь или хотя бы ручку на ней было невозможно. Трудно дышать. — Саша! — в отчаянии прокричал Миша, и Саша, не успев даже сообразить, что происходит, почувствовала сильный толчок в спину, а следом короткое падение и приземление на пол. С трудом приподнявшись на согнутых руках и обернувшись, она поняла, в чём дело – там, где она стояла всего пару секунд назад, лежала упавшая с потолка люстра. Огромная, с большим количеством деталей, а оттого очень тяжёлая… Миша вовремя среагировал и оттолкнул её. Миша. Когда ей удалось найти его и сфокусировать на нем своё зрение, она почувствовала себя так, словно её из этого невыносимого пекла поместили в ледяную крещенскую прорубь. Миша остался стоять на своём месте, прижатый к стене огнём со всех сторон. В руках у него была схваченная со стола скатерть, которой он пытался сбить пламя, но ничего из этого не выходило – с таким же успехом можно было бы попробовать вычерпать по ложкам целое море. — Миша! — Саша знала, что она плачет, но слёз на её лице не было – они мгновенно высыхали. К горлу подкатил ком, голова закружилась – из-за дыма ли или из-за страха, она и сама не знала. Её мир сейчас сузился до одного человека прямо перед ней, до которого было максимум три шага. Три шага прямо через огонь. Ни ему выбраться, ни ей подступить к нему. В ужасе Саша стала метаться вокруг, пытаясь найти хоть немного воды в одном из оставленных здесь кувшинов, но этот порыв был обречённой затеей – даже если вода была здесь и не испарилась от жара, найти её, передвигаясь, согнувшись в три погибели, было невозможно. Саша была вынуждена протиснуться обратно, в то место, откуда ей ещё было видно Мишу. — Возьми стул и попробуй разбить окно, — скомандовал он ей, страшно кашляя. Саша схватила его и уже подняла, но осеклась. Если она выбьет стекло, то это даст больше кислорода, из-за чего огонь мгновенно разойдётся и в сжатые сроки покроет всю комнату, не оставив от них с Мишей ничего, кроме двух кучек пепла. Даже если она сумеет выбить оконную раму и успеет выпрыгнуть, то Миша за ней уж точно не успеет. Понимает ли он это? Саша поглядела на его искривленное от боли, страха и злости лицо. Знает. Он не может этого не знать. Неужели он решил жертвовать собой? Глупец! Как она может принять эту жертву? — Не стой, Саша, бей! Даже если она выбьет окно и они оба успеют выбраться, то велика вероятность, что они всё равно попадут в огонь – он был повсюду, по всем стенам. Если они видели дым ещё на втором этаже, на самом потолке, то это значит, что горела и крыша, а огонь мог распространяться и от двери внизу, и сверху, от крыши соседнего дома, если он тоже горел. В конце концов, даже если на улице ничего не горело, велика была вероятность наткнуться на людей, устроивших поджог (а в том, что их именно подожгли, Саша не сомневалась), что не сулило ничего хорошего. Они в ловушке. — Саша, чёрт… возьми… — в гневе Миша слишком быстро тратил воздух и сильнее вдыхал дым. Он вновь зашёлся в кашле. Саша ничего на это не ответила – лишь стиснула зубы и слегка улыбнулась, так болезненно, что на это было жутко смотреть. Вдруг она кинула в огонь все те письма, которые она пыталась унести с собой – маленькие кусочки её, их прошлого, бумажные мосты в счастливые, но давно ушедшие моменты, разрушившие их шанс на будущее. Они все, некогда хранившиеся в её покоях как настоящее сокровище, практически мгновенно сгорали, подхваченные яркими языками пламени, а Саша, рискнувшая ради них всем, даже не проводила их последним взглядом. Вместо этого она поставила стул ближе к тому месту, где начинался огонь, с трудом вскочила на него, оттолкнулась и, перелетев завесу пламени, приземлилась прямо рядом с Мишей. Тот взревел: — Сумасшедшая! — и упал на пол. Саша свалилась следом и обняла его за шею, давясь сильным кашлем и всхлипами. — Я люблю тебя, — прошептала ему на ухо, цепляясь за него, как за последнее, что держало её в этом мире (что, в общем-то, так и было), — прости меня. Это «прости меня» было адресовано сразу всем – и ему, Мише, чью последнюю волю она не могла позволить исполнить, и родным, обещание которым ей уже не суждено было сдержать… Возможно, она была ужасной женой, дочерью и сестрой, но она готова была принять это как справедливые обвинения и смириться с ними. Сейчас ей было не до того. Миша весь трясся – не то от боли, не то от поступающего забытья, не то от рыданий и гнева. Саша не знала, она и в своих то ощущениях не могла быть уверена наверняка, что уж говорить про него. Ей оставалось лишь теснее прижиматься к нему, пряча лицо в его шее и, кажется, всё-таки рыдать. Умирать страшно и невыносимо больно. Саша боялась смерти, потому молилась, чтобы она пришла поскорее – каждая секунда казалась ей адом на земле до самого мгновения, когда она наконец потеряла сознание и обмякла в руках Миши. Осколки её души, разбившейся сегодня, впились в её тело.